любом уголке → Результатов: 12


1.

Последователей теории « плоской Земли» можно встретить в любом уголке земного шара.//. Когда нибудь и до остальных начнет доходить что и вся Вселенная на самом деле круглая и замкнутая, и если Вы пойдете по прямой рано или поздно вернетесь туда откуда вышли, а так то да Великий русский ученый Юрий Лоза придумал Вам вторую песню. ;.;.;.;.;.;.;. Не факт, что замкнутая. Если инфляция продолжится, то через некоторое время рядом мало что останется, пустота вокруг, так что можно считать, что вы все время находитесь там, откуда недавно вышли.

2.

Последователей теории « плоской Земли» можно встретить в любом уголке земного шара.//. Когда нибудь и до остальных начнет доходить что и вся Вселенная на самом деле круглая и замкнутая, и если Вы пойдете по прямой рано или поздно вернетесь туда откуда вышли, а так то да Великий русский ученый Юрий Лоза придумал Вам вторую песню. ;.;.;.;.;.;.;. Не факт, что замкнутая. Если инфляция продолжится, то через некоторое время рядом мало что останется, пустота вокруг, так что можно считать, что вы все время находитесь там, откуда недавно вышли// пустота может быть только вокруг материи, ничего никуда в пустоту не девается, просто изменяется, пространство сжимается в плоскость, если быстро перемещаться - в общем представить как этот Мир устроен и свихнуться недолго. Вот некоторые люди закрыли разум и считают, что Земля плоская и чихать им на всю науку и радость познания плоская -так жить проще)

3.

Последователей теории « плоской Земли» можно встретить в любом уголке земного шара.//. Когда нибудь и до остальных начнет доходить что и вся Вселенная на самом деле круглая и замкнутая, и если Вы пойдете по прямой рано или поздно вернетесь туда откуда вышли, а так то да Великий русский ученый Юрий Лоза придумал Вам вторую песню. ;.;.;.;.;.;.;. Не факт, что замкнутая. Если инфляция продолжится, то через некоторое время рядом мало что останется, пустота вокруг, так что можно считать, что вы все время находитесь там, откуда недавно вышли. ==. Если бы Земля была плоская, кошки бы давно всё с неё сбросили.

4.

Я не согласен, когда считают рекламу сплошным обманом. Нет. Она, скорее подменяет понятия. Ее главная идея: купи это, и станешь тем-то.

Например, когда удачливый народный избранник светит котлами за полсотни тысяч евро, он вряд ли демонстрирует точнейший измеритель времени, столь нужный в его работе с людьми. Нет, он показывает свой уровень. Именно так, как подсказала реклама. Когда демонстрировала эти часы на фоне райской жизни.

А я - про фотографию. Которой увлекся еще в школе (запихивая в тесной кладовке пленку в бачок), и периодически щелкая "Зенитом" лет до 35ти. То есть до начала нулевых. В те годы мир начал ложиться под цифру. Стали уходить в прошлое проявочные центры с их плосколицыми карточками. И сраной датой в уголке.

Вернулось волшебство, когда автор снова становился художником. Ура!
Я разглядывал в журналах фотоработы и любовался качеством новой техники. А вскоре, по пьянке, не выдержал, опустошил заначки, и купил цифровую зеркалку.

Потратил выходные на съемку, выложил на комп, и обомлел. Это была полная херня. Прошло полгода. Число снимков достигло десяти тысяч, но положение не менялось. Унылые, сероватые, часто темные изображения вызывали только жалость к потраченным деньгам. На камере были установки: "пейзаж", "портрет", "спорт", но каждая рождала похожую ерунду.

Но как же? Я ведь покупал фото журналы, и там было все иначе! А потом почитал внимательно, и все понял. Ага! Там же ясно написано, какой камерой и объективом было снято. Вот я тупой! Дело в аппаратуре!

Это были жирные года, когда доходы позволяли погулять, и я не скупился на новое увлечение. Как результат, в любом отпуске меня выделял тяжеленный фото-рюкзак с притороченным штативом. Среди потной толпы поддатых мужиков и их жен в бикини, с разноцветными надувалками, мой угрюмый профессионализм вызывал недоумение. Но зато, вместо мутных телефонных селфи я гордо привозил с моря тысячи фоток (50 МП каждое), на которых при увеличении можно было рассмотреть даже лапки блох у обезьянки на руках. Хоть кого-то это взволновало? Вот именно. Мазня остается мазней, даже если пишется колонковыми кистями.

А потом случился пятиминутный разговор с незнакомцем, который изменил все. "Удачный снимок - это всегда лишь набросок. Задача фотографа - сделать из него картину". Я прозрел. Взял хорошие курсы по фотошопу и цветокоррекции. Это и было то, о чем молчали подписи под фото. Стало получаться. Иногда - очень хорошо. Однажды, когда пол-года не было работы, работал свадебщиком, где чуть не остался.
Перестал спорить и сравнивать камеры. А когда очередной энтузиаст наседал, демонстрировал, что все его фишки можно повторить на любом производителе.
А еще понял, что мне стало хватать одного объектива. Но для каждого, блин, кадра нужно было потеть, залазить, присаживаться и прилеживаться, а иногда и переснимать утром вместо вечера. Потом, выкинув 7 из 10 снятых, колдовать в лайтруме-фотошопе...

А все это было рассказано для концовки. Я ведь продал практически все приблуды, оставив одну тушку и пару линз. Конечно, потерял. Но, передавая очередной профессиональный объектив покупателю, с энтузиазмом уверял, что уж с этим стеклом у него точно будут одни шедевры.

5.

Уважаемые собравшиеся, друзья!

Я один из тех немногих еще живущих, кто был в этом месте почти до последней минуты перед освобождением. 18 января началась моя так называемая «эвакуация» из Аушвица, которая через 6,5 дней оказалась Маршем смерти для более чем половины моих сокамерников. Мы были вместе в колонне из 600 человек.

По всей вероятности, я не доживу до следующего юбилея. Такова жизнь. Поэтому простите мне мое волнение. Вот что я хотел бы сказать, прежде всего моей дочери, моей внучке, которой спасибо, что присутствует здесь в зале, моему внуку, их ровесникам, а также новому поколению, особенно самому младшему, совсем юному, гораздо младше них.

Когда началась Вторая мировая война, я был подростком. Мой отец был солдатом и был тяжело ранен в легкие. Это была драма для нашей семьи. Моя мать была с польско-литовско-белорусской границы, там армии менялись, проходили туда-обратно, грабили, насиловали, сжигали деревни, чтобы ничего не оставить тем, кто придет за ними.

И поэтому можно сказать, что я знал из первых уст, от отца и матери, что такое война. И хоть Первая мировая была всего 20–25 лет назад, она казалась такой же далекой, как польские восстания XIX века, как Великая французская революция.

Когда сегодня я встречаюсь с молодыми, я понимаю, что через 75 лет, кажется, они немного утомлены этой темой: война, Холокост, Шоа, геноцид… Я их понимаю. Поэтому я обещаю вам, молодые люди, что не буду рассказывать вам о своих страданиях.

Я не буду вам рассказывать о моих переживаниях, двух моих Маршах смерти, о том, как закончил войну с весом 32 килограмма, на грани истощения.

Я не буду рассказывать о том, что было худшим, то есть о трагедии расставания с близкими, когда после отбора вы догадываетесь, что их ждет. Нет, не буду говорить об этом. Я хотел бы с поколением моей дочери, с поколением моих внуков поговорить о вас самих.

Я вижу, что среди нас президент Австрии Александр Ван дер Беллен. Помните, господин президент, когда вы принимали меня и руководство Международного аушвицкого комитета, мы говорили о тех временах. В какой-то момент вы сказали: «Auschwitz ist nicht vom Himmel gefallen — Аушвиц не упал с неба». Это, как у нас говорят, очевидная очевидность.

Конечно, он не упал с неба. Это может показаться очевидным, но есть в этом глубокий и очень важный для понимания смысл. Перенесемся на некоторое время воображением в Берлин начала 30-х. Мы почти в центре города.

Район называется Bayerisches Viertel, Баварский квартал. Три остановки от Кудамма, Зоопарка. Там, где сегодня находится станция метро Bayerischer Park, Баварский парк.

И вот в какой-то момент на скамейках появляется надпись: «На этих скамейках евреям сидеть запрещено». Можно сказать: неприятно, несправедливо, это ненормально, но ведь вокруг столько скамеек, можно посидеть где-нибудь в другом месте, ничего страшного.

Это был район, населенный немецкой интеллигенцией еврейского происхождения, там жили Альберт Эйнштейн, нобелевский лауреат Нелли Закс, промышленник, политик, министр иностранных дел Вальтер Ратенау.

Потом в бассейне появилась надпись: «Посещение этого бассейна евреям запрещено». Можно снова сказать: это неприятно, но в Берлине столько мест для купания, столько озер, каналов, почти Венеция, так что можно где-то в другом месте.

При этом где-то появляется надпись: «Евреям нельзя принадлежать к немецким певческим союзам». Ну и что? Они хотят петь, музицировать, пусть соберутся отдельно, будут петь.

Затем появляется надпись и приказ: «Еврейским, неарийским детям нельзя играть с немецкими, арийскими детьми». Они играли сами. А потом появляется надпись: «Евреям мы продаем хлеб и продукты только после 17.00». Это уже неудобно, потому что меньше выбор, но, в конце концов, после 17.00 тоже можно делать покупки.

Внимание, внимание, мы начинаем свыкаться с мыслью, что можно исключить кого-то, что можно стигматизировать кого-то, что можно сделать кого-то чужим.

И так медленно, постепенно, день за днем люди начинают с этим свыкаться — и жертвы, и палачи, и свидетели, те, кого мы называем bystanders, начинают привыкать к мысли, что это меньшинство, которое дало миру Эйнштейна, Нелли Закс, Генриха Гейне, Мендельсонов, иное, что оно может быть вытолкнуто из общества, что это люди чужие, что это люди, которые разносят микробы, эпидемии. Это уже страшно, опасно. Это начало того, что через минуту может произойти.

Тогдашняя власть, с одной стороны, ведет хитрую политику, потому что, например, выполняет требования рабочих. 1 мая в Германии никогда не был праздником — они, пожалуйста: в выходной организуют Kraft durch Freude, «Силу через радость».

Пожалуйста, элемент рабочего отдыха. Они способны преодолеть безработицу, умеют играть на чувстве национального достоинства: «Германия, поднимись с колен Версальского позора. Возроди свою гордость».

И одновременно эта власть видит, что людей постепенно охватывает черствость, равнодушие. Они перестают реагировать на зло. И тогда власть может себе позволить дальнейшее ускорение процесса зла.

А дальше идет уже насилие: запрет принимать евреев на работу, запрет эмиграции. А потом быстро наступает отправка в гетто: в Ригу, в Каунас, в мое лодзинское гетто — Литцманштадт.

Откуда большинство будет потом отправлено в Кульмхоф, Хелмно, где будет убито выхлопными газами в грузовиках, а остальные пойдут в Аушвиц, где будут умерщвляться “Циклоном Б” в современных газовых камерах.

И здесь подтверждается мысль господина президента: «Аушвиц не упал вдруг с неба». Аушвиц топтался, семенил маленькими шажками, приближался, пока не случилось то, что произошло здесь.

Моя дочь, моя внучка, сверстники моей дочери, сверстники моей внучки — вы можете не знать имени Примо Леви. Он был одним из самых известных заключенных этого лагеря. Примо Леви когда-то сказал: «Это случилось, а значит, может случиться. Значит, это может случиться везде, в любом уголке Земли».

Я поделюсь с вами одним воспоминанием: в 1965 году я учился в США, где тогда был пик борьбы за права человека, гражданские права, права афро-американцев. Я имел честь участвовать в марше с Мартином Лютером Кингом из Сельмы в Монтгомери.

И тогда люди, узнавшие, что я был в Аушвице, спрашивали меня: «Как вы думаете, это, наверное, только в Германии такое могло быть? Может ли быть где-то еще?»

И я им говорил: «Это может случиться и у вас. Если нарушаются гражданские права, если не ценятся права меньшинств, если их отменяют. Если нарушается закон, как это делали в Сельме, то это может произойти».

“Что делать? Вы сами, — говорил я им, — если сможете защитить Конституцию, ваши права, ваш демократический порядок, отстаивая права меньшинств, тогда сможете победить”.

Мы в Европе в основном исходим из иудео-христианской традиции. И верующие, и неверующие принимают в качестве своего цивилизационного канона десять заповедей.

Мой друг, президент Международного аушвицкого комитета Роман Кент, выступавший здесь пять лет назад во время предыдущего юбилея, не смог сегодня прилететь сюда.

Он придумал 11-ю заповедь, которая является опытом Шоа, Холокоста, страшной эпохи презрения. Звучит так: не будь равнодушным.

И это я хотел бы сказать моей дочери, это я хотел бы сказать моим внукам. Сверстникам моей дочери, моих внуков, где бы они ни жили: в Польше, в Израиле, в Америке, в Западной Европе, в Восточной Европе. Это очень важно. Не будьте равнодушными, если видите историческую ложь.

Не будьте равнодушными, когда видите, что прошлое притягивается в сиюминутных политических целях. Не будьте равнодушными, когда любое меньшинство подвергается дискриминации. Суть демократии в том, что большинство правит, но демократия в том и заключается, что права меньшинства должны быть защищены.

Не будьте равнодушными, когда какая-либо власть нарушает принятые социальные договоры, уже существующие. Будьте верны заповеди. 11-й заповеди: не будь равнодушным.

Потому что если будете, то оглянуться не успеете, как на вас, на ваших потомков с неба вдруг упадет какой-нибудь Аушвиц

Мариан Турский, 93-летний бывший узник Аушвиц-Биркенау

Перевод Антона Рассадина

8.

Пистолет
В 1949 году, впервые после окончания войны, в Поповку со своей семьёй приехал из Ленинграда мой дядя Пётр Ильич М., лётчик Второй мировой войны – для него война началась в 1939 году в Финляндии, а закончилась с разгромом Японии в 1945 году. Сам я об этом ничего не помню – был еще слишком мал, однако, один эпизод сохранился в коллективной памяти семьи.
Однажды Пётр Ильич вместе с женой Анной Борисовной отправился по делам в Богучар. Пешком, так как автобусное сообщение отсутствовало. Путь неблизкий, пять километров по шоссе, вымощенному булыжником. В Богучаре пара задержалась, возвращаться домой пришлось затемно.
На безлюдном участке шоссе, почти в полной темноте навстречу им показались две фигуры с явно недружественными намерениями. Короче – обычные грабители, которых после войны можно было встретить в любом уголке страны.
Пётр Ильич был в офицерской форме, рядом – жена, встреча с бандитами не сулила ничего хорошего.
Увидев, что опасности не миновать, Анна Борисовна громко спросила Петра Ильича:
– Петя, а пистолет у тебя с собой?
– Конечно, – ответил тот.
Неизвестные, услышав этот короткий диалог, убрались с дороги, не тронув пару. Они знали, что после войны офицерам некоторое время разрешалось ношение личного оружия, и проверять его наличие на себе бандитам как-то не хотелось.
Пистолета у Петра Ильича, кстати, не было, но находчивость Анны Борисовны сработала.

10.

Предновогоднее

Две подружки недавно устроились на работу в большую фирму. Задружились там с третьей, тоже из новичков. На днях всей троице прилетели приглашения на новогодний корпоратив. Компания сняла для него хороший ресторан, заказала за свой счет блюда и закуски. А вот что касается спиртного, директор благоразумно перекинул его закупку на плечи своих сотрудников. Питейные способности этого большого, преимущественно мужского коллектива были неисчерпаемы.

В обмен на заказ еды компания договорилась с рестораном, что весь алкоголь сотрудники могут не покупать на месте, а привезти с собой в любом количестве.

Девушки так и поступили, зарплаты у них довольно скромные. Сбросились на троих и купили в магазине единственную поллитровку виски, чивас 12. Девушки были полны желания сохранить свой высокий моральный облик в новом для них коллективе. Каждая точно знала свой потолок - 150 грамм.

Потом они узнали, что до самого утра будут танцы. До танцев все три девушки были большие охотницы. Поколебавшись, на всякий случай взяли второй чивас, вдруг не хватит.

Одна из них прибыла в ресторан раньше других. Занять места и вообще на разведку. Умница, раскрыла засаду вовремя. Звонит подругам с ужасной вестью - оказывается, в оплаченную фирмой еду не вошла кока-кола! И с ней не пропускали на входе. В самом ресторане эта злосчастная кола стоила баснословные бабки. А они виски отродясь не пили, иначе как с колой. Подливали в многократных количествах и щедро засыпали лед. К счастью, лед был в ресторане бесплатный. Но заказ двух-трех литров колы их бы просто разорил. Коварная администрация ресторана, казалось, вознамерилась отыграться на бедных девушках за всё бухло, которое другие сотрудники вносили на халяву.

Услышав эту шокирующую новость, одна из подруг решила стать еще коварнее. Придумала аферу. У нее дома хранились три пустые, пузатые бутылки, горящие огненными и золотыми голографическими печатями, дорогущих коллекционных марок виски. Красоты неимоверной. Памятники больших событий, выбросить их просто рука не поднималась. Каждая объемом то ли литр, то ли полтора, с глазомером у рассказчицы явно слабовато. Да и формы у бутылок диковинные, могли сбить. Залили туда всю колу, что вместилась, и взяли с собой.

Охранники внимательно осмотрели все пять бутылок. Глянули на девушек с уважением, смешанным с охренением, и пропустили. Наверно подумали, что они несут это коллекционное виски правлению компании. У того на столах было подешевле.

Сев за свой край стола, девушки задумались, как бы не спалиться дальше. Повсюду сновали официанты. Наверняка заметили бы, что одно виски они каждый раз разбавляют другим. Девушки сообразили, что коллекционные бутылки разные. Решили изобразить из себя любительниц сложных, изысканных коктейлей. Выставили на стол все три вундербутылки и одну чиваса. Потребовали мерные барные стопки и льда. Принялись колдовать с четырьмя бутылками сразу. Официанты оуевали, но не трогали.

Народу было множество, фирма пригласила все свои филиалы. Сотрудники разбились на такие же маленькие компашки со своим пойлом и галдели о своем, мало замечая соседей. Девчонки сидели в уголке, справа от них угнездился отдел грузоперевозок. Пятеро тертых мужиков за сорок с чеканными профилями характерного красного цвета, каковой бывает от многих ледяных ветров и горячительных напитков. Они глушили принесенную с собой водку. С ходу разлили первую бутылку, грянули за встречу. Иронически покосились на девчонок, все еще возившихся со своими дурацкими коктейлями и крошечными стопками.

А дальше началось своеобразное спиртное соревнование. Девушки вовсю танцевали, между танцами возвращались к своему столику, составляли очередной маленький коктейль. Мужики же сидели хмуро, разливали бутылку за бутылкой. Пренебрегали основными блюдами, налегали на закуску. Один только, начальник отдела, не выдержал и пустился в пляс. Долго описывал сногсшибательные траектории. Казалось, его атакуют со всех сторон стены, и даже пол под его ногами взбунтовался. Он сражался как лев. Наверно, это его и спасло до времени.

Вернувшись за стол в пятом часу ночи, он с трудом сфокусировал свой взор на трех мирно спящих своих товарищей. Потом на четвертого, подпершего голову на локтях, со стеклянным взглядом вдаль. Ободряюще похлопал его по плечу:
- Ничего, Дима, прорвемся!
Дима рухнул.

Начотдела покосился на девчонок слева. Они разливали очередной коктейль. Были изрядно навеселе, но оживлены и точны в движениях. Три коллекционные бутылки у них на столе почти опустели. Разливали последнее из чиваса. Мужик опытным взглядом прикинул выпитый ими объем и содрогнулся. Ехидно сказал:
- Че, кончился ваш коктейль?
- Не, у нас еще есть! - весело ответили девчонки и вытянули из сумки еще одну бутылку чиваса. Сосредоточились над новым коктейлем.
- Ну, 4:0 в вашу пользу! - меланхолически ответил начальник отдела и опрокинул с горя еще стопку - Игорек нас подвел, вырубился после первой бутылки...

Немного погодя - шум упавшего тела, звон посуды.
- 5:0 - задорно сказали девчонки и пошли танцевать дальше.

11.

Работал я в конце 90-х телеоператором на местном телевидении. И тут в соседнем городке решили, значит, открывать с помпой здание нового вокзала. По этому случаю планировалось торжественное мероприятие с участием аж двух президентов - соседних республик. Ну, как известно, если мероприятие не освещено в прессе, значит его не было. Поэтому всю нашу журналистскую распибратию пресс-служба РЖД погрузила в ПАЗик, и мы выехали в Агрыз. Было нас человек 20 - газетчики, радио и несколько телекомпаний. Не знаю как сейчас, а тогда порядки среди пишущей братии были такие, что пить мы начали, еще не выехав из города. Молоденький пресс-атташе Горьковского отделения РЖД, паренек только после универа, боялся отчаянно, но что-то сказать нам было еще страшнее. У всех все с собой: и водка, и стаканы, и закуска, все друг с другом знакомы, компания спаянная, наливают и выпивают все уверенно. Такой вид, видать, был у нас, что хер че скажешь, ну он и молчал. А зря.
Приехав в городок уже довольно "теплыми", мы дважды неприятно поразились. Мы знали, что в этом городке двадцать тысяч жителей, но увидеть их всех у нового здания не ожидали. Хотя много ли у них там событий - в принципе, предсказуемо. Это означало, что работать придется в давке - не самый лучший вариант.
Второе обстоятельство было намного хуже - президенты задерживались на три часа, мероприятие, само собой, откладывалось. Но к этому мы привыкшие - большие шишки редко бывают вовремя. Досаду вызывало то, что в радиусе трех километров от вокзала во всех магазинах витрины со спиртным были либо завешены, либо бутылки вовсе спрятали в подсобке. Распоряжение администрации города. Я вообще очень уважаю наших соседей, мне нравится, как налажена у них жизнь в городах - все по уму, грамотно. Наверное, это тоже было грамотное решение. Но тогда были другие мысли. Через полчаса нас уже начало понемногу отпускать.
Успокоив атташе и оставив аппаратуру в автобусе мы все, за исключением нескольких непьющих барышень, рванулись искать конец трехкилометровой зоны отчуждения. Это было очень нелегко, толпа была плотной и первый километр был очень труден. В каждом магазине нам отказывали, никто не знал и того, далеко ли нам еще брести. Но выпито было много, и на этих "батарейках" нас несло дальше.
Когда мы увидели спиртное на прилавке, а это был седьмой или восьмой магазин, мы радовались, как дети. Обнимали и поздравляли друг друга, продавщицу и тех, кто был в магазине. Взяли еще несколько бутылок крепкой настойки (водки почему-то не было, но нам это было уже безразлично), продавщица порезала нам ветчины на закуску, и мы все это оприходовали на каких-то колесах за этим же магазином. Жизнь начинала налаживаться, но тут случилось непредвиденное. Мой корреспондент, Леха, осмелев, неожиданно достал папиросу и предложил всем присутствующим поучаствовать. Почему-то все отнеслись к этому, как к веселой затее, и почти никто не отказался. Эффект оказался неожиданно сильным.
Сначала было очень весело. Мы тепло, остроумно и интеллигентно общались, периодически переживая взрывы хохота. Потом кто-то посмотрел на часы. Надо было идти обратно.
Все было хорошо, пока мы не стали приближаться к месту события. Толпа стала густеть, продираться стало все сложнее, и Леха неожиданно вывел нас на свободный путь, просто подняв ленточку, которой была огорожена дорога, и пролезши под ней. Мы все очень туго соображали к тому моменту, никто не понял, что дорога огорожена ленточками для президентов и свиты, мы просто тупо поперлись за ним.
Первое время идти стало значительно легче, и мы облегченно вздохнули. Но за первым же поворотом люди стали махать нам, приветственно что-то кричать и отпускать в воздух шарики. Мы с Лехой шли впереди в костюмах, белых рубашках и галстуках. Сначала я вошел в роль, осмелел, и пошел уверенно и быстро, чтобы это все закончилось как можно скорее. На измену я подсел, когда увидел, что менты, стоящие вдоль этой дороги, отдают нам честь. Тут уже стало не до шуток. Некоторые из нашей компании вообще чуть не падали, и если бы их забрали в этом состоянии - ничего хорошего из этого бы не вышло.
Наконец, мы пришли к автобусу. Парнишка, корреспондент из газеты, маленький, щупленький, перебрал основательно. Его нахлобучивало так, что он был в полном неадеквате. Но мы все понимали, что приехать домой без материала он не мог. А своих мы не бросаем. Поэтому в здание вокзала попытались его протащить, придерживая со всех сторон. Но не тут то было. ФСО-шники уперлись: его не пустим. Мы попробовали его защищать, на что услышали: - Мы не дураки, и мы видим, в каком состоянии каждый из вас. Пускаем вас только потому, что другой прессы нет, а если сюжетов/статей/передач не будет, это ЧП. Но если вы не оставите свои попытки протащить этого утырка, мы не пустим никого. Пришлось сдаться.
Потянулось долгое ожидание в холле вокзала. Кто-то пил литры воды в туалете, чтобы отпустило, кто-то спал на корточках, прислонившись к стене. Мы с Лехой вяло беседовали о судьбе не попавшего на мероприятие корреспондента, как вдруг я увидел его спящим на корточках у колонны. Я видел, как были настроены ФСО-шники, поэтому сначало подумал, что это галлюцинация. Но растолкав его, мы услышали: - Парни, знали бы вы, какими туалетами-форточками я сюда пробирался! Видимо, проникнув в здание, охраняющееся ФСО, парень решил, что свою задачу на сегодня выполнил, поэтому больше он не проснулся до погрузки в автобус, мирно спал на кресле в уголке.
В итоге, конечно, все отработали, как надо - нам не впервой в любом состоянии, выезды на сельские мероприятия очень закаляют в этом плане. Кроме этого парня. Но ему все расшифровки речей/интервью все скинули на следующий день. Потому что мы своих не бросаем. И статья его вышла намного лучше наших сюжетов и передач, потому что мы свои делали на следующий день с похмелья, а ему к выпуску еженедельной газеты можно было отдохнуть и набраться сил.

12.

Давно еще, когда был Советский Союз, к нам на аэродром, начиная с весны и до поздней осени прилетал по очереди весь Варшавский договор. Стреляли они у нас ракетами. Тренировались. У них-то там тесно, можно было в каких-нибудь соседей-капиталистов случайно попасть. А у нас хорошо, максимум верблюд пострадает. Зазевавшийся.
А мы вынужденно наблюдали. Люди разные они были. Поляки как прилетят, в первую очередь джинсы выгружали, на продажу. Болгары не стеснялись и при случае, на отличном русском, просили помочь починить самолет. Кубинцы единственные на тот момент, у кого в армии на равных с мужиками служили негры и женщины. И немцы, дисциплинированные до безобразия, мыли через день самолеты с мылом, и могли их разбирать на полосе до такого состояния, что волосы вставали дыбом.
Мы иногда помогали им летать, изображая крылатые ракеты. Но чаще у нас был парко-хозяйственный день, то есть тупо все сидели на лавочках в расположении эскадрильи и курили.
И вот в один из таких дней, когда летали немцы, техник Васильич не выдержал.
Да, предварительно, надо пояснить, что когда идут полеты, на аэродроме всегда работала громкая связь, то есть в любом уголке было слышно: «Посадка двадцать, двадцать два».
А в тот день, с утра, бесконечно гремел над головой немецкий язык, типа: «Ахтунг, ахтунг, зибцейн ландунг, треффен битте».
Васильич тогда слушал, слушал, вдруг резко встал и сказал: «Да что же такое, бля. Вот я вроде не застал войну, почему мне так хочется схватить автомат, бежать на полосу, стрелять и кричать «За Родину, за Сталина».

Партнеры

Реклама