История №5 за 10 октября 2025

Я, Анна и иже с нами

Была у меня боевая подруга, ну, допустим Анна. 50 лет, умопомрачительная смесь - болгарка, украинка и русская в одном флаконе.
Ходили мы вместе в горы. А тут у нас в горах есть уникальнейший кадр, ну, пусть будет Коля. Нашел в горах небольшую пещерку (3 часа ходьбы до нее, и все время вверх, вверх, вверх, тяжёлый маршрут, 1100 метров над уровнем моря. Если где-то 1100 метров над уровнем моря это небольшая прогулка, т.к. постепенный подъем, то тут все время вверх под 45°. Тяжело) и устроил себе горную дачу - из камней и цемента сделал стену, в нее врубил дверь, сделал окно, притащил печку. Печка весит 50 кг, 50 кг, Карл! Мать моя женщина, как он ее туда тащил! Ещё принес стол, 3 скамейки, бытовые какие-то мелочи, водосбор из клеёнки, и даже унитаз есть и тусит там каждую субботу и воскресенье, лет 10 уже.
Все время что-то строит, переделывает. Сейчас подсобку под дрова из камней строит. "Каких-то полгода' говорит и будет готова.
Очень любит гостей припахивать. Я ему много чего сделал там - дрова таскал, чинил крышу, убирался и т.п.
Кстати о дровах. Я как-то притащил 2 бревна и спрятал в тайнике. И как-то Анна пошла к нему с ночёвкой, а я то ли работал, то ли поругались мы с ней тогда, не помню уже, в общем, без меня пошла. Ну пошла и пошла, я в ней уверен. Коля к ней клинья подбивает конечно, но Анна девушка верная налево не гуляет.
Коля ей говорит:
- Вытащи там из тайника одно бревно.
- А тут два, какое именно? Одно тонкое и длинное, второе толстое и короткое.
(А надо сказать, что я высокий и худой, а Коля небольшого роста, метр с кепкой, но крепкий такой, жилистый)
Он смеётся:
- Какое в печку влезет.

пошла коля вверх анна сделал время ней

Источник: anekdot.ru от 2025-10-10

пошла коля → Результатов: 15


1.

Я, Анна и иже с нами 2

Есть у нас в горах один крендель, Коля (типа). Из пещеры сделал себе горную дачу - столы, стулья, печка, кухня, туалет, все как полагается. 10 лет строил. И каждую субботу и воскресенье туда ходит, что-то переделывает, достраивает, нет, нет гулянки там закатывает. И пошел я к нему как-то переночевать. А Коля у нас капиталист отмороженный - хочешь у меня ночевать? Тогда работайте Шура, работайте - дрова принеси, камни для стройки натаскай, приберись здесь. Я, зная его буржуйские замашки, хотел уходить, но, что-то меня удерживало, не давая уйти. Интуиция у меня хорошая, вечером пришла Анна (я ее тогда не знал). Коля вечером ушел, а мы остались (гусары молчать!).
Ля-ля кренделя, костер, шашлыки, пиво и вечером мы разошлись в разные стороны, спать пора. Анна пошла на свежем воздухе спать, под деревом, я остался в пещере. Среди ночи резко открывается дверь. Анна на пороге:
- Твою мать!
Дождь закапал.
- Можно я здесь, вот на пороге посплю?
- Да не вопрос, спи где хочешь.
Ага, очень хорошо, раздвинем границы будущей спальни. Бросила свою пенку рядом со мной:
- Ой, как здесь места мало! Ой, как голова болит!
Ладно, я перееду, мне не трудно. Забрал свои вещи, переехал под дерево. Дождь чутка покапал и перестал.
Утром я над ней смеюсь:
- Можно я здесь, вот на пороге посплю? Дяденька дайте попить, а то так есть хочется, что спать негде и не с кем.
- Ой как голова болит! Ты как жена со стажем "ой как голова болит!", чтобы я не приставал что-ли? Так я и не собирался.
Позавтракали, убрались за собой пошли домой. Анна рассказывает как в первый раз познакомилась с Колей:
- Вышла я с автобуса и этот тоже. Волосы дыбом, брови как у Брежнева.
Забавно копирует старческий, скрипучий голос:
- Девушка, а вы куда идете?
- Вон туда.
- Девушка, а как вас зовут?
Анна про себя: "Да, б...дь!"
- Анна.
- А у меня там наверху есть дача - all inclusive, заходите, если что.
Вот же ж старый пень, знает чем женщину завлечь можно:
- Интересно девки пляшут, ладно, как-нибудь загляну.

Сразу скажу, да, ходила, и с Колей, и без него, но отношения у них сложились утилитарные - ей нужен комфорт на природе, да на всем готовом, ему - общение. Конечно, сблизиться он не прочь, ну не нравишься ты ей, что ж поделаешь:
Мы выбираем, нас выбирают,
Как это часто не совпадает...

Ещё раз повторюсь, не срослось у них. Совсем. Люди, пожалуйста, давайте без циничных комментариев. Заранее спасибо.




-

2.

Мужской шовинизм, или "Охота пуще неволи".

Моё солнечное СНТ сторожат таджики. У таджиков в вольере живёт пёс, метис немецкой овчарки и чёрта. Полгода назад хозяин пса вернулся на историческую родину. Клык остался на попечении тех, кто в сторожке. Пёс — восьмилетка, в полном расцвете сил, здоровенный, и неуправляемый. Выводят ребята его один раз в день, на рассвете, пока всё СНТ спит, и то недалеко, до колодца только, на коротком поводке и в ошейнике с шипами. У пса в вольере говно, а в глазах тоска. В таком вот виде я его узрела, и взяла над ним опеку, и теперь мы с ним гуляем, когда я на даче.

Не то чтобы я была самоубийца. Я прочитала две книжки про дрессировку собак, пересмотрела бесчисленное количество роликов и вебинаров, и оплатила приезд профессионального кинолога. Шахобиддина (врио хозяина) предупредила накануне, чтобы Клыка не кормили, потому что будет кинолог и мы будем заниматься с собакой. Ну и стоим мы, значицца, с кинологом, смотрим на беснующегося пса (ко мне он привык, но на чужих реагирует злобно), и я мрачно отвечаю на неприятные вопросы типа «кто фактический хозяин», «почему в миске еда, вас предупреждали же», «кто и как занимается собакой», «сколько раз вы приезжаете на дачу» и «чего вы от меня хотите».

А потом меня на даче навестил Коля. У Коли страшная аллергия на всё живое: на пыльцу деревьев, трав, на меня, на собак, кошек, и даже на тигров (ходили как-то с ним и малышами на представление «Тигры и слоны», ему пришлось уйти, он так чихал, что и слонов заплевал тоже). Коля очень не любит собак: они его кусают, постоянно. Его кусают как дворняги, так и благовоспитанные домашние козявки. Мне нужна была Колина помощь, потому что должны были ударить морозы, таджикам я сказала, что в будку псу нужна солома, таджики сказали «и так сойдет», и я купила и полезла запихивать эту солому в будку сама, а Колю попросила подержать Клыка снаружи на поводке.

Клык ясень пень сначала рванул, а потом … подбежал к Коле, прижал уши, вильнул хвостом, подсунул голову Коле под руку, и Коля его погладил и потрепал Клыка за ушами. Я! Не осмеливалась даже прикоснуться к его морде! А он! Взял и переворошил ему всю шерсть на башке! А потом! они вместе бегали, друг за другом, как два придурка! Догоняли и толкали друг друга! Когда я вся взмыленная и в соломе вылезла из вольера и пошла забирать поводок, они меня в этом поводке запутали, уронили, и оба поднимали: один ткнувшись чем-то мокрым в лицо, другой со смехом помогая подняться. Мне показалось, что даже пёс ржал. Поводок пришлось отдать обратно Коле, потому что собакен всем своим видом показывал, что та болтающаяся на другом конце поводка пипетка (я) — это так, баловство; и слушать меня перестал совершенно. Когда же Коля вернулся в дом, он вдруг вспомнил, что боится собак, и весьма всему произошедшему удивился.

На Рождество приехали гости. Гости привезли с собой праздничное настроение, настолки, и вирусы. Ближе к празднику вирусы сделали своё дело, и я разболелась, и сходить в ночь на мороз покормить праздничным лакомством таджикских Клыка и живущих под их сторожкой котов вызвались гости. Мужиков не было долго. Очень долго. В полвторого ночи они вернулись и трагическим голосом сообщили, что Клык сбежал. Что Коля решил показать им, как выгуливать пса, после чего офигевший от счастья Клык начал скакать и пытаться их всех то ли облизать, то ли съесть, они не поняли, ну и в процессе выскользнул из ошейника и удрал в чёрную звёздную ночь.

Итак, в праздничную ночь на свободе, без ошейника и без поводка, оказался необученный сорокакилограммовый пёс, который очень не любит пьяных, несоциализированный, и с ярко выраженной зооагрессией. Ночь была тихая, морозная, минус 30, под фонарями искрился снег, над миром висела тишина. Я спросила посиневших мужиков, зачем они полтора часа топтались на морозе, они ответили, что Клык мимо них пару раз пробегал, но «близко не подходил», и тем более «ошейник на себя надеть не давался». Они типа хотели на него ошейник — накинуть. No comment.

Чтобы поймать Клыка, нужно думать, как Клык. И иметь источник света. Аккумулятор у фонарика сел, на таком морозе-то, мой телефон разряжен. Что у ребят может не оказаться телефонов, я как-то не подумала. Сначала я затащила всех в лес, туда вели следы лап. В тёмный, страшный, дремучий лес, где снега в сугробах по грудь. (Для Чикаги — по сиськи.) «Свети!» — сказала я куда-то назад, в темноту. «Нам нечем», — ответили оттуда.

Ну, идти там было невозможно по-любому, значит и пёс быстро развернулся назад. Потом мы проверили наши любимые места, где Клык охотится на выдр. Река замёрзла, и его следы были в обоих направлениях и многократно пересекались. Потом мы услышали лай с той стороны, куда Клыка водили «к девочкам». Мы долго топали в один конец, до моста, и потом долго в другой конец, обратно к лесу, по нашему звёздному СНТ, и на крайнем у леса участке, у Зинаиды Павловны, Клык радостно выбежал ко мне, и с удовольствием съел предложенный кусочек. Вот только через забор. И тут же умотал туда, откуда нёсся из темноты заливистый многоголосый вой. «Звони Зинаиде Павловне», — сказала я. «Мой телефон остался дома на зарядке», — ответил Коля. Сзади кто-то прыснул в перчатку.

И мы пошли домой, и долго топали до моста и потом до дома, и из дому звонили Зинаиде Павловне, и та сказала, что да, тоже поздравляет нас с праздником, и нет, из постели не вылезет, и ничего, у нее калитка открыта. Вот только у нее там на свободном выгуле собака, и еще три на цепи, так что вы уж там сами как-нибудь. И Коля огорчился в сотый раз, потому что см. выше про него и про собак. Мужики же сказали, что нас они не бросят, но пешком в мороз минус тридцать они больше ходить не могут, поэтому некоторое время ушло на откапывание машины и попытки ее завести.

Мы с грохотом прокатились по ночному СНТ обратно, потом через мост, и снова туда, до кромки леса, к Зинаиде Павловне, проникли на чужую территорию, и пока я подкармливала с руки Клыка, Коля набросил на него петлю поводка — и Клык атаковал. Он бросился в лицо Коле — и остановился в прыжке в 10 сантиметрах от его лица! И присел, и прижал уши, и дал себя погладить по голове. Вот как вам это нравится!?

Долго-долго мы шли на полусогнутых обратно: притихший Клык, я, подкармливая хитрую чёрно-рыжую морду кусочек за кусочком, Коля, пытаясь держать поводок так, чтобы петля не затянулась, и не ослабилась, тоже. Потом я полуобморочная, с температурой, ушла домой. Мужики, ревя мотором, вернулись к Зинаиде Павловне, чтобы проверить, хорошо ли они у нее все там закрыли, потом, когда приехали домой, обнаружилось что у одной из дам потерялась калоша с валенка, и они поехали обратно ее искать, потом вернулись с найденной калошей, потом я сказала, что в вольере осталась моя перчатка, и я хочу мою перчатку назад, потому что это единственная в мире маленькая тактическая перчатка, S-ок вообще не купить, а пёс ее съест или порвёт, потому что она вкусно пахнет сырым мясом, и они вернулись к сторожке, чтобы забрать из вольера мою перчатку, и там Клык рухнул на спину и не давал Коле выйти, пока тот основательно не вычешет ему пузо.

Следующим днём хмурый Коля был отправлен получать пиздюлей от Шахо. Шахобиддин был в ярости: у пса ухо в крови, ошейника нет, да ещё вы всю ночь напролёт грохотали, катаясь туда-сюда, орали, и что это такое, и перебудили всех, и вообще, идите надевайте ошейник сами. (Потому что он к Клыку не ходок, не ходун, не ходец) И Коля пошёл, и надел Клыку ошейник, и пришёл домой с руками, покрытыми такими волдырями, словно его исхлестали крапивой. Аллергия!
Мужики сказали: этот ваш Клык — настоящий гусар. Вырвался на свободу — первым делом набегался вволю, потом подрался, потом был найден, и где же — у баб. Глядя на Колю, я добавила: потом изрядно нажрался, а потом еще и заставил долго чесать себе брюхо. Коля сидел задумчиво и самодовольно улыбался.
(с) «Ах какой был изысканный бал…»

3.

Как появляются легенды.
Посвящается всем, кто выжил в девяностые.

История имеет уголовный оттенок, но так как прошло уже тридцать лет, и главное действующее лицо - мой добрый приятель - давно покинул отечество и живёт в Европе, попробую рассказать.

Далее с его слов - от первого лица.

Небольшой южный городок, ресторан. Отмечаем с партнёром удачно завершённую сделку.
Мы уже бывали в этом ресторане, и немного знакомы с местными традициями. Через два столика от нас то ли армяне, то ли грузины (но точно не мусульмане, потому что пьют, как не в себя) спаивают двоих приглашённых к столу местных девиц. Девицы громко хохочут и делают вид, что им весело. На столе обширное разнообразие шашлыков и закусок. Вино, коньяк - горцы гуляют на полную катушку.

Не знаю, может барышни и профессионалки, но скорее любительницы поесть и выпить на халяву. А вероятно и то и другое. Схема развода такая - в конце ужина имитируется небольшой скандал, вмешиваются менты с поста охраны, девиц якобы задерживают, несолонохлебавшие кормильцы и поильцы оплачивают счет за себя и за них. Потом грустно удаляются - интима сегодня не будет. Девиц выпускают чуть погодя - чтобы не пересеклись с неудачниками. Как они рассчитываются с ментами за помощь, могу только предположить.

Сынов гор пятеро или шестеро, девиц двое, то есть употреблять их будут по очереди, вдумчиво и до утра. Им такая перспектива не по нраву, поэтому разыгрывается знакомый спектакль - я просто его уже однажды видел. Одна проливает второй на джинсы чей-то бокал, та возмущается, первая на повышенных тонах оправдывается, используя аргументы типа: "Да пошла ты сама на ...й, не стой под рукой, целее будешь". Ответная аргументация такого же уровня, но по правилам развития конфликта, каждый аргумент звучит на пол октавы громче предыдущего. Как по нотам - отдаю должное артистизму участниц, при втором просмотре мне даже больше понравилась их импровизация.

К сожалению, в последний акт трагедии были внесены изменения совершенно не по сценарию.

Теперь небольшое отступление - это важно для дальнейшего. У нас на столе стояла 0,7, откуда я принял грамм двести, а Коля - он мне полуприятель, полупартнёр - всё остальное.

Я был одет в кроссовки, костюм спортивного типа и кожаную куртку. Он - в деловой костюм и длинное чёрное пальто. Был уже достаточно хорош, впоследствии я убедился, что пить ему помногу просто нельзя. Да, дело происходило зимой, с отоплением было туго, поэтому все были в верхней одежде.

Истерически переругивающихся девиц под белы рученьки уводят дежурные пункта охраны порядка, числом в два мента. Это вполне устраивает подруг, но совершенно не устраивает горцев. Действие переносится в гардероб - там же и охрана сидит, в отдельном помещении с обезьянником.

Дальше события начинают развиваться стремительно. Горцы, повскакав из-за стола с криками- "Эй, пагади, слюшай, куда дэвушка павили?" пытаются остановить процессию. Что было в гардеробе, я не видел, но через несколько секунд одна из подруг вбегает в зал, выхватывает с ближнего стола горсть салфеток, зажать разбитый нос - у неё кровь идёт.

Тут Коля совершает неимоверную глупость. Дело в том, что на первом представлении я был один, и он принимает всё происходящее за чистую монету.

- Ктто ттебя обидел? Пшшлли, щасс он перед ттабой извинится... И идёт в гардероб, даже не заметив, что девица окинув его взглядом, осталась на месте.

Ну не бросишь одного же дурака? Я вскакиваю, и за ним, проклиная это полупьяное идиотское "рыцарство".

В гардеробе хватание за руки с криками постепенно перерастает в конкретную драку. Вторая девица уже куда-то исчезла - и явно не в обезьянник - дверь открыта, и видно, что внутри никого нет. Коля со всей дури вламывается в это месилово, начинает кого-то хватать за руки, орёт какую-то чушь - рассказывать долго, всё это происходило буквально за несколько секунд. Менты выхватывают дубинки.

Второе небольшое отступление. У меня в кармане куртки баллончик с паралитическим газом. Причём брал самый ядрёный. Если спросом пользовались скажем "Барс-5", или "Барс-10", то мой назывался "Барс-3000".

Я успеваю схватить этого пьяного романтика за пальто и дёрнуть на выход. И тут получаю со всей дури дубинкой по печени. Настолько сильно, что искры из глаз. Упал на колени, и поднимаясь вижу как тот мент постарше, что врезал мне, сцепившись, кружится с каким-то кавказцем. Ах, ты сволочь, в спину бить? Я же даже в драке не участвовал! Глаза у обоих смотрят в пол, поэтому ни один ни другой не заметили, как я, вынув баллончик, слегка пшикнул менту в физиономию. Эффект был мгновенным и зрелищным. Все помнят, как в вестернах двери в салун открываются? Из гардероба в обеденный зал были такие же, только на полный створ. Мент, боднув башкой двери, рухнул в зал, как подрубленное бревно.

Вечер уже полностью перестал быть томным, потому что побелевший второй мент - помоложе, залапал кобуру на поясе. С этим пришлось обойтись более жёстко. Левой рукой под локоть за шею - со спины, правой в физиономию из баллончика, стараясь отодвинуться как можно дальше и не дышать. Есть второе тело.

Итак ситуация. На полу лежат два мента, детей гор сдуло в мгновение, гардероб пустой и только Коля, с глупой улыбкой и истерическими нотками мне: "Это что, ТЫ СДЕЛАЛ?" С ударением и повышением тона на Е. Вероятно и горцы, и Коля решили, что это уже трупы.

- Валим отсюда, быстро! (историческая справка - мы успели расплатиться за ужин, а горцы нет). Что там было дальше - я не видел, мы свалили в гостиницу, а утром на поезд и по домам.

Криминальная часть истории на этом заканчивается. Полагаю, официанты вызвали милицию, скорая откачала пострадавших, не так уж сильно они и пострадали. Кавказцев и девиц вычислили, и подвергли жёсткой обработке - судя по некоторым деталям продолжения истории. Ну, в конце концов совсем уж невиноватыми горцев назвать нельзя - они первые затеяли драку с представителями закона.

Прошло месяца четыре. Потеплело, и я опять поехал в этот город уже почти в летней одежде - костюм и белая рубашка. Надо было закрыть пару бухгалтерских документов по сделке, что мы тогда отмечали.

Вопрос решился быстро, и директор конторы, с которой у нас был контракт, предложил пообедать вместе. Судьбе было угодно, чтобы обед происходил в том самом ресторане.

У нас сложились довольно доброжелательные отношения, во всяком случае я подкалывал его на тему, что это Питер по сравнению с ними - провинция - "Нам и трёхсот лет нет, а ваш город ещё в Повести временных лет упоминается".

На что он мне и рассказал - Ты думаешь, что всё только в Москве и Питере происходит? У нас тут тоже такие события случаются, что закачаешься. Да вот хоть в этом самом ресторане, не так давно случай был.

А дальше знакомая история в деталях - чёрные клеют девиц, те в договорняке с ментами, спектакль со скандалом, задержание. Откуда бы он мог узнать такие детали? Город небольшой, слухи быстро распространяются...

- Так вот в зале тогда сидел большой криминальный авторитет с телохранителем - сам в костюме и пальто, а второй в кожаной куртке, стриженый (я всегда коротко стригусь). Чего этот главный в пальто, в драку полез? Но телохранитель - а у него (внимание!) под курткой АКМС - естественно бросился на защиту. Когда менты открыли огонь, он, заслонив собой главного, высадил рожок в ментов.

- Ты не поверишь, кишки по стенам висели!

- Главный успел уйти, а этого, в куртке, пристрелили. Я, когда стрельба началась, спрятался (во - ещё интересная деталь, оказывается он там сам присутствовал), и потом видел, как тела выносили. С тех пор здесь в ресторане на посту только ОМОНовцы - да ты сам посмотри -

И действительно, в зале, возле двери сидел суровый мужик в форме, и с каменной физиономией. И с автоматом.

Разумеется, я промолчал. В конце концов, моё личное участие в том скандале потянуло бы лет на семь строгача - менты за своих дюже злые - выдали бы по полной катушке.

И с некоторой натяжкой, оборачиваясь назад, могу сказать, что побывал на собственных похоронах.

4.

Колю Фортунатова укусил клещ. Укусил себе и укусил. Коля сперва и не заметил. Просто шея как-то странно чесалась, будто воротник натёр. А потом глянул у зеркала – клещ!
В больнице клеща выкрутили специальным пинцетом, положили в колбу и велели ждать.
— Чего ждать-то? — поинтересовался Фортунатов у пожилой докторши. — Вытащили же…
— Счастья, моя хорошая, — устало вздохнула та, — если повезёт…
— Это как? — забеспокоился Коля.
— А, вот, так, моя хорошая. — пояснила докторша. — Может пронесёт, а может и борреллиоз развиться, либо, не дай бог, энцефалит. Уже два смертных случая в этом году было...
Коля только и моргнул в ответ. Слова все были незнакомые и как всё незнакомое пугали.
«Навыдумывают же болячек, — недовольно подумал он, — тоже мне, лекари-пекари».
Врачей Коля не любил. Натерпелся от них, когда лечили. Да он вообще не любил всех людей в белых халатах - ни врачей, ни поваров, ни учёных. Ему почему-то казалось, что за белыми одеяниями скрыты некие чёрные намерения.
Между тем докторша безжалостно вкатила ему в плечо укол и выписала на бланке что-то неразборчивое:
— Если температура резко прыгнет или сильная головная боль, то скорую с этой бумажкой вызовешь…

Домой Коля пришёл уже основательно встревоженный. Сходу залез в изрядно потрёпанный медицинский справочник, доставшийся ему от тётки, чей первый муж когда-то работал сторожем в городской библиотеке. Справочник чудом уцелел от посягательств её второго мужа, человека уже литературно малообразованного и не понимающего ценности печатного текста. И как следствие, часто пользовавшего книги нецелевым образом.
К счастью, раздел про клещей был на месте. Внимательно его изучив, Коля приуныл ещё больше. Врачиха не врала, других вариантов и вправду не было.
Фортунатову стало себя жалко. Только жить снова начал, с обидой подумал он, и нате вам…
Он прилёг на диван, закрыл глаза и, прислушиваясь к себе, стал ждать проявления всех тех симптомов, о которых только что прочёл.
Прошло минут десять, ничего не происходило. Лишь левая нога зачесалась, но про это в справочнике ничего сказано не было. Он закрыл глаза, решив подождать ещё немного.
В квартире стояла тишина, томительная и очень неприятная, словно с привкусом какой-то ржавчины.
Фортунатов не выдержал и встал. Потом подошёл к окну, открыл одну из створок и посмотрел вниз. Двор был пуст и тих, лишь откуда-то издалека доносился зовущий тонкий голосок: ма-ма, ма-ма!
Он оглядел свою комнату, где застоялся запах табака, пыльное зеркало на стене, стол с грязной посудой, старый пожелтевший телефон на табуретке.
А, ведь, так и вправду помру, подумалось вдруг ему, а никто добрым словом и не вспомнит.
Отчего-то эта мысль его испугала, и он, подойдя к телефону, снял трубку.
— Алло, Серёга, — набрал он товарища, с кем иногда вместе ездили на рыбалку, — тебе катушку мою «шимановскую» надо?
— Да, не собираюсь пока, — зевнул в ответ Серёга, — жара же, щука всё равно спит...
— Не, вообще... надо? Забирай, — Фортунатов слегка помедлил и небрежно добавил, — бесплатно...
Телефон затих. Очевидно, Серёга осмысливал услышанное.
— Бухаешь опять что ли? — осторожно предположил он. — Ты ж вроде подвязывал…
Коля обиделся и положил трубку, передумав звонить кому-то ещё из друзей.
Потом постоял пару минут и снова снял, набрав номер бывшей жены.
— Фортунатов? — сразу спросила та. Каким-то образом она всегда угадывала, что звонит именно он. — Ну, чего хотел-то?
Она вздохнула и замолчала, приготовившись к ритуальной перебранке.
Коля хотел рассказать про клеща, но в горле от жалости к себе запершило.
— Там на даче яблоки уже... — прокашлялся он, — скажи своему, пусть заедет, соберёт.
Дача была материна, при разводе досталась ему, но Коля бывал там редко, ездил только траву постричь, да и то, когда звонили соседи по участку, ругались. Бывшая же дачу любила, а теперь, когда они с новым мужем взяли машину, съездить туда никогда не отказывалась.
— Спасибо… — смягчилась она, — ...ты как... устроился куда?
— Устроился...
— Вот и молодец, — похвалила она, — вот, и работай себе… и пей в меру… и живи как все люди…
Почему-то Колю это задело.
— Сами-то жить умеете? — не выдержал он. — Кредитов понабрали, как собаки блох и строите из себя!
Он не стал продолжать разговор и бросил трубку. Звонить кому-то ещё окончательно расхотелось. Фортунатов на секунду представил лицо супруги, когда ей сообщат обстоятельства его смерти и мстительно усмехнулся.
Потом присел на диван и машинально включил телевизор. Показывали биатлон где-то в горах. Спортсмены в ярких костюмах бежали наперегонки, падали, стреляли, поднимались и снова устремлялись вперёд…
«Всё как в жизни, — подумал Коля, — кто-то сразу попадает в цель, и бежит себе дальше. А кому-то приходится штрафные круги отмотать, чтоб потом догонять остальных. Только, вот, жизнь у всех одна, беготнёй не добрать».
Он вздохнул, щёлкнул пультом, и прошёл на кухню, где без аппетита поужинал хлебом с рыбными консервами. Закончив с едой, посидел ещё немного просто так, потом снова вздохнул и решил выйти проветриться.

Внизу было прохладно и пахло липами. На скамейке у подъезда сидел дворовый бездельник Генка Ходырев и в состоянии пьяной креативности сосредоточенно плющил ногой пустую пивную банку.
— Колян! — обрадовался он Фортунатову, — А чего смурной такой? Это потому что не употребляешь больше… Займи полтаху-а?
— Клещ укусил, — кратко пояснил Коля и чуть поколебавшись выдал Генке полтинник, — на, можешь не отдавать…
Генка, не ожидавший такой щедрости, резво спрыгнул со скамейки, схватил деньги и так бойко зашагал на угол, что Фортунатов только вздохнул – этот точно всех переживёт...

Теперь двор был совсем пуст, только у клумбы с яркими лохматыми цветами, в халате и с лейкой в руке, лениво прохаживалась Надька Белякова, его бывшая одноклассница и всегдашняя соседка сверху.
«Вот же, – подумалось ему, – ходит себе, коза ногастая, а тоже жить останется».
Ему вдруг захотелось сказать ей что-нибудь очень неприятное. Что больно худая, да длинная, или, что нос как выключатель, или…
— Слышь, Надежда, — окликнул он, — подойди на минутку…
— Чего тебе? — насторожилась та, но, поколебавшись, подошла поближе.
Фортунатов собрался с мыслями, выискивая слова пообиднее и вдруг вспомнил, что в школе, в начальных классах, они с Надькой хорошо дружили, и однажды даже поцеловались за гаражами. Память услужливо высветила и то лето, и что тогда также вкусно пахло липами, и что на гараже розовым мелом было написано "Белякова - ведьма".
Он посмотрел в угол двора, где на месте гаражей давно уже была парковка для машин, потом снова на Надьку и неожиданно для себя сказал:
— Я, Надь, умру скоро, может, завтра уже…
— Тьфу, дурак или родом так? — нахмурилась Надька, — кто ж так шутит-то?
— Да, серьёзно я, — продолжил Коля, чувствуя, как на глаза помимо воли наворачиваются слёзы, — клещ меня в лесу цапнул. В шею.
Надька ойкнула и поставила лейку на землю.
— Это как же, Коль? Так ты, давай, в больницу беги скорее!
— Был уже, — махнул он рукой, — жду, вот, теперь, когда температура поднимется. Тогда точно хана.
Надька придвинулась ещё ближе и дотронулась ладонью до его лба.
Рука у неё была влажной, мягкой и приятно пахла свежей травой. Фортунатов невольно зажмурился и даже замер, пытаясь продлить это уютное ощущение.
— Вроде нету… — Надька убрала руку, немного подумала и убеждённо заговорила:
— В церковь тебе надо, Коля, во всех своих грехах покаяться, прощение попросить. И стараться больше не грешить. И...
— Пойду я, Надь, — вздохнул он, — поздно мне отмаливаться-то.
Он почти уже дошёл до своей двери, когда снизу, из тиши подъезда, донеслось чуть слышное «подожди»…

Надька потянулась из-под одеяла, включила торшер, снова положила ему на лоб руку и слегка улыбнулась:
— Что-то не похож ты на больного… наврал, поди, про клеща-то?
Коля молчал и, словно впервые, с интересом смотрел на Надьку, отмечая мягкий овал её лица, розовые полные губы, гладкие русые волосы и, не найдя что сказать, лишь мотнул головой.
— Чего молчишь-то?
— Ты на даму червей смахиваешь, — сказал Коля, — красивая…
— Да, ну тебя, — Надька быстро соскочила с кровати и, завернувшись в халат, пошла на кухню.
— Чай-то хоть есть у тебя, кавалер?
— На кухне, в буфете…
Фортунатов встал и, замотавшись в одеяло, подошёл к окну. Прикурил сигарету, затянулся, медленно выдохнул дым наружу в прохладную пустоту двора, потом недоверчиво покачал головой и вдруг улыбнулся.

(С)robertyumen

5.

В начале века Коля переехал в новую квартиру и был счастлив. Удобная планировка, новый микрорайон, толковая логистика. Все замечательно. Немного непривычно видеть ряды одинаковых гаражей, которые можно было отличить только по номеру. Да, на старой квартире гаражи каждый ставил сам, отсюда и разнообразие размеров и цветовой палитры. А здесь? Инкубатор какой-то! Но это можно было бы пережить, ведь основное в гаражах – общение, а его как раз-то и не было. Кивнут, в лучшем случае, при встрече, и то не все и не всегда. Да… Николай реально скучал по друзьям.
В ту пору соцсети были еще не развиты и гаражное братство их с успехом заменяло. Сюда можно было прийти с любыми проблемами. Перехватить денег до зарплаты, попросить о помощи. Сразу решить не получалось – обязательно у кого-то были друзья или знакомые, которые могли помочь. Затеял ремонт – друзья всегда рядом. Собрать, разобрать, поломка любой сложности (ну, почти). Инструмент – в гараже, как в Греции – есть все!
Обычный выходной – это когда приходишь в гараж, поднимаешь капот (впрочем, можно не заморачиваться) и идешь к соседу обсудить новости. Футбол, политика, жены, дети – темы всегда найдутся. Да, мужчины любят потрепаться, ну, что тут сделаешь? А там и другие подтягиваются, по пятьдесят и жизнь веселее пошла. Ну, да, иногда можно расслабиться. «А кто не пьет? Назови! Нет, я жду!» («Покровские ворота»). Но это не обязательно. Большой дружный коллектив, независимо от размеров гаража и марки машины. Да хоть велосипед! И это НАСТОЯЩИЕ друзья, которых ты всех лично знаешь, а не какие-то виртуальные. Ну, не может быть у человека 500 друзей! Знакомых – да, а друзей – нет!
Поэтому Коля и страдал. Услышит новый анекдот- о, вечером ребятам расскажу, а потом вспоминает… Пару раз не выдерживал и ездил в гости, немного успокаивало, но тоска все равно.
И Коля решился. Жена на выходные уезжала к теще, никто не отвлекает от задумки. Если ты не можешь победить проблему – ее надо возглавить. Как-то так. Мангал, шампура, дрова есть. Купить и замочить мясо, холодильник затарить разными жидкостями. «Открытие гаражного сезона» началось в субботу, ближе к обеду. Дрова прогорели, можно готовить шашлык. Мангал Коля расположил возле гаража, не заметить невозможно.
А вот и первая «ласточка».
- Привет, сосед! Праздник какой?
- Ну, да. Выходной. Присоединяйся!
- Я сейчас!
Вернулся через пару минут с бутылкой.
- Гена!
- Коля!
Через пять минут добавились овощи от Алексея. Потом еще и еще… Эмоции перехлестывали через край. Расходились поздно, но все довольные. Социальная сеть «одногаражники» создана.

6.

Я был очень близок со своим дедом и думал, что я знал о нём почти всё, но оказалось, это не так. После недавнего разговора с матерью и её двоюродным братом я выявил одну страницу его биографии, которой и делюсь с Вами. Мне кажется, что эта история интересна. Предупреждаю, будет очень длинно.

Все описываемые имена, места, и события подлинные.

"Памятник"

Эпиграф 1: "Делай, что должно, и будь, что будет" (Рыцарский девиз)
Эпиграф 2: "Если не я за себя, то кто за меня? А если я только за себя, то кто я? И если не сейчас, то когда?" (Гилель)
Эпиграф 3: "На чём проверяются люди, если Войны уже нет?" (В.С. Высоцкий)

Есть в Гомельщине недалеко от Рогачёва крупное село, Журавичи. Сейчас там проживает человек девятьсот, а когда-то, ещё до Войны там было почти две с половиной тысячи жителей. Из них процентов 60 - белорусы, с четверть - евреи, а остальные - русские, латыши, литовцы, поляки, и чехи. И цыгане - хоть и в селе не жили, но заходили табором нередко.

Место было живое, торговое. Мельницы, круподёрки, сукновальни, лавки, и, конечно, разные мастерские: портняжные, сапожные, кожевенные, стекольные, даже часовщик был. Так уж издревле повелось, белорусы и русские больше крестьянствовали, латыши и литовцы - молочные хозяйства вели, а поляки и евреи ремесленничали. Мой прадед, например, кузню держал. И прапрадед мой кузнецом был, и прапрапра тоже, а далее я не ведаю.

Кузнецы, народ смекалистый, свои кузни ставили на дорогах у самой окраины села, в отличие от других мастеров, что селились в центре, поближе к торговой площади. Смысл в этом был большой - крестьяне с хуторов, деревень, и фольварков в село направляются, так по пути, перед въездом, коней перекуют. Возвращаются, снова мимо проедут, прикупят треноги, кочерги, да ухваты, ведь таскать их по селу смысла нет.

Но главное - серпы, основной хлеб сельского кузнеца. Лишь кажется, что это вещь простая. Ан нет, хороший серп - работа штучная, сложная, больших денег стоит. Он должен быть и хватким, и острым, и заточку долго держать. Хороший крестьянин первый попавшийся серп никогда не возьмёт. Нет уж, он пойдёт к "своему" кузнецу, в качестве чьей работы уверен. И даже там он с десяток-два серпов пересмотрит и перещупает, пока не выберет.

Всю позднюю осень и зиму кузнец в работе, с утра до поздней ночи, к весне готовится. У крестьян весной часто денег не было, подрастратили за долгую зиму, так они серпы на зерно, на льняную ткань, или ещё на что-либо меняли. К примеру, в начале двадцатых, мой прадед раз за серп наган с тремя патронами заполучил. А коли крестьянин знакомый и надёжный, то и в долг товар отдавали, такое тоже бывало.

Прадед мой сына своего (моего деда) тоже в кузнецы прочил, да не срослось. Не захотел тот ремесло в руки брать, уехал в Ленинград в 1939-м, в институт поступать. Летом 40-го вернулся на пару месяцев, а осенью 1940-го был призван в РККА, 18-летним парнишкой. Ушёл он из родного села на долгие годы, к расстройству прадеда, так и не став кузнецом.

Впрочем, время дед мой зря не терял, следующие пяток лет было, чем заняться. Мотало его по всей стране, Ленинград, Кавказ, Крым, и снова Кавказ, Смоленск, Польша, Пруссия, Маньчжурия, Корея, Уссурийск. Больших чинов не нажил, с 41-го по 45-ый - взводный. Тот самый Ванька-взводный, что днюет и ночует с солдатами. Тот самый, что матерясь взвод в атаку поднимает. Тот самый, что на своём пузе на минное поле ползёт, ведь меньше взвода не пошлют. Тот самый, что на своих двоих километры меряет, ведь невелика шишка лейтенант, ему виллис не по ранжиру.

Попал дед в 1-ую ШИСБр (Штурмовая Инженерно-Сапёрная Бригада). Штурмовики - народ лихой, там слабаков не держат. Где жарко, туда их и посылают. И долго штурмовики не живут, средние потери 25-30% за задание. То, что дед там 2.5 года протянул (с перерывом на ранение) - везение, конечно. Не знаю если он в ШИСБр сильно геройствовал, но по наградным листам свои награды заработал честно. Даже на орден Суворова его представляли, что для лейтенанта-взводного случай наиредчайший. "Спины не гнул, прямым ходил. И в ус не дул, и жил как жил. И голове своей руками помогал."

Лишь в самом конце, уже на Японской, фартануло, назначили командиром ОЛПП (Отдельного Легкого Переправочного Парка). Своя печать, своё хозяйство, подчинение комбригу, то бишь по должности это как комбат. А вот звание не дали, как был вечный лейтенант, так и остался, хотя замполит у него старлей, а зампотех капитан. И такое бывало. Да и чёрт с ним, со званием, не звёздочки же на погонах главное. Выжил, хоть и штопаный, уже ладно.

Пролетело 6 лет, уже лето 1946-го. Первый отпуск за много лет. Куда ехать? Вопрос даже не стоит. Велика страна, но места нет милей, чем родные Журавичи. От Уссурийска до Гомельщины хоть не близкий свет, но летел как на крыльях. Только ехал домой уже совсем другой человек. Наивный мальчишка давно исчез, а появился матёрый мужик. Небольшого роста, но быстрый как ртуть и опасный как сжатая пружина. Так внешне вроде ничего особого, но вот взгляд говорил о многом без слов.

Ещё в 44-м, когда освобождали Белоруссию, удалось побывать в родном селе пару часов, так что он видел - отчий дом уцелел. Отписался родителям, что в эвакуации были - "немцев мы прогнали навсегда, хата на месте, можете возвращаться." Знал, что его родители и сёстры ждут, и всё же, что-то на душе было не так, а что - и сам понять не мог.

Вернулся в родной дом в конце августа 1946-го, душа пела. Мать и сёстры от радости сами не свои, отец обнял, долго отпускать не хотел, хоть на сантименты был скуп. Подарки раздал, отобедал, чем Господь благословил и пошёл хозяйство осматривать. Село разорено, голодновато, но ничего, прорвёмся, ведь дома и стены помогают.

А работы невпроворот. Отец помаленьку опять кузню развернул, по договору с колхозом стал работать и чуток частным образом. На селе без кузнеца никак, он всей округе нужен. А молотобойца где взять? Подкосила Война, здоровых мужиков мало осталось, все нарасхват. Отцу далеко за 50, в одиночку в кузне очень тяжело. Да и мелких дел вагон и маленькая тележка: ограду починить, стены подлатать, дров наколоть, деревья окопать, и т.д. Пацаном был, так хозяйственных дел чурался, одно шкодство, да гульки на уме, за что был отцом не раз порот. А тут руки, привыкшие за полдюжину лет к автомату и сапёрной лопатке, сами тянулись к инструментам. Целый день готов был работать без устали.

Всё славно, одно лишь плохо. Домой вернулся, слабину дал, и ночью начали одолевать сны. Редко хорошие, чаще тяжёлые. Снилось рытьё окопов и марш-бросок от Выборга до Ленинграда, дабы вырваться из сжимающегося кольца блокады. Снилась раскалённая Военно-Грузинская дорога и неутолимая жажда. Снился освобождённый лагерь смерти у города Прохладный и кучи обуви. Очень большие кучи. Снилась атака на высоту 244.3 у деревни Матвеевщина и оторванная напрочь голова Хорунженко, что бежал рядом. Снилась проклятая высота 199.0 у села Старая Трухиня, осветительные ракеты, свист мин, мокрая от крови гимнастёрка, и вздутые жилы на висках у ординарца Макарова, что шептал прямо в ухо - "не боись, командир, я тебя не брошу." Снились обмороженные чёрно-лиловые ноги с лопнувшей кожей ординарца Мешалкина. Снился орущий от боли ординарец Космачёв, что стоял рядом, когда его подстрелил снайпер. Снился ординарец Юхт, что грёб рядом на понтоне, срывая кожу с ладоней на коварном озере Ханко. Снился вечно улыбающийся ротный Оккерт, с дыркой во лбу. Снился разорванный в клочья ротный Марков, который оступился, показывая дорогу танку-тральщику. Снился лучший друг Танюшин, командир разведвзвода, что погиб в 45-м, возвращаясь с задания.

Снились горящие лодки у переправы через реку Нарев. Снились расстрелянные власовцы в белорусском лесочке, просящие о пощаде. Снился разбомблённый госпиталь у переправы через реку Муданьцзян. Снились три стакана с водкой до краёв, на донышке которых лежали ордена, и крики друзей-взводных "пей до дна".

Иногда снился он, самый жуткий из всех снов. Горящий пароход "Ейск" у мыса Хрони, усыпанный трупами заснеженный берег, немецкие пулемёты смотрящие в упор, и расстрельная шеренга мимо которой медленно едет эсэсовец на лошади и на хорошем русском орёт "коммунисты, командиры, и евреи - три шага вперёд."

И тогда он просыпался от собственного крика. И каждый раз рядом сидела мама. Она целовала ему шевелюру, на щёку капало что-то тёплое, и слышался шёпот "майн зунеле, майн тайер кинд" (мой сыночек, мой дорогой ребёнок).
- Ну что ты, мама. Я что, маленький? - смущённо отстранял он её. - Иди спать.
- Иду, иду, я так...
Она уходила вглубь дома и слышалось как она шептала те же самые слова субботнего благословения детям, что она говорила ему в той, прошлой, почти забытой довоенной жизни.
- Да осветит Его лицо тебя и помилует тебя. Да обратит Г-сподь лицо Своё к тебе и даст тебе мир.

А он потом ещё долго крутился в кровати. Ныло плохо зажившее плечо, зудел шрам на ноге, и саднила рука. Он шёл на улицу и слушал ночь. Потом шёл обратно, с трудом засыпал, и просыпался с первым лучом солнца, под шум цикад.

Днём он работал без устали, но ближе к вечеру шёл гулять по селу. Хотелось повидать друзей и одноклассников, учителей, и просто знакомых.

Многих увидеть не довелось. Из 20 пацанов-одноклассников, к 1946-му осталось трое. Включая его самого. А вот знакомых повстречал немало. Хоть часть домов была порушена или сожжена, и некоторые до сих пор стояли пустыми, жизнь возрождалась. Возвращались люди из армии, эвакуации, и германского рабства. Это было приятно видеть, и на сердце становилось легче.

Но вот одно тяготило, уж очень мало было слышно разговоров на идиш. До войны, на нём говорило большинство жителей села. Все евреи и многие белорусы, русские, поляки, и литовцы свободно говорили на этом языке, а тут как корова языком слизнула. Из более 600 аидов, что жили в Журавичах до войны, к лету 1946-го осталось не более сотни - те, кто вернулись из эвакуации. То же место, то же название, но вот село стало совсем другим, исчез привычный колорит.

Умом-то он понимал происходящее. Что творили немцы, за 4 года на фронте, повидал немало. А вот душа требовала ответа, хотелось знать, что же творилось в родном селе. Но вот удивительное дело, все знакомые, которых он встречал, бродя по селу, напрочь не хотели ничего говорить.

Они радостно встречали его, здоровались, улыбались, сердечно жали руку, даже обнимали. Многие расспрашивали о здоровье, о местах, куда заносила судьба, о полученных наградах, о службе, но вот о себе делились крайне скупо. Как только заходил разговор о событиях недавно минувших, все замыкались и пытались перевести разговор на другую тему. А ежели он продолжал интересоваться, то вдруг вспоминали про неотложные дела, что надо сделать прямо сейчас, вежливо прощались, и неискренне предлагали зайти в другой раз.

После долгих расспросов лишь одно удалось выяснить точно, сын Коршуновых при немцах служил полицаем. Коршуновы были соседи моих прадеда и прабабушки. Отец, мать и трое сыновей. С младшим, Витькой, что был лишь на год моложе, они дружили. Вместе раков ловили, рыбалили, грибы собирали, бегали аж в Довск поглазеть на самого маршала Ворошилова, да и что греха таить, нередко шкодничали - в колхозный сад лазили яблоки воровать. В 44-м, когда удалось на пару часов заглянуть в родное село, мельком он старого Коршунова видал, но поговорить не удалось. Ныне же дом стоял заколоченный.

Раз вечерком он зашёл в сельский клуб, где нередко бывали танцы под граммофон. Там он и повстречал свою бывшую одноклассницу, что стала моей бабушкой. Она тоже вернулась в село после 7-ми лет разлуки. Окончив мединститут, она работала хирургом во фронтовом госпитале. К 46-му раненых осталось в госпитале немного, и она поехала в отпуск. Её тоже, как и его, тянуло к родному дому.

От встречи до предложения три дня. От предложения до свадьбы шесть. Отпуск - он короткий, надо жить сейчас, ведь завтра может и не быть. Он то об этом хорошо знал. Днём работал и готовился к свадьбе, а вечерами встречались. За пару дней до свадьбы и произошло это.

В ту ночь он спал хорошо, тяжких снов не было. Вдруг неожиданно проснулся, кожей ощутив опасность. Сапёрская чуйка - это не хухры-мухры. Не будь её, давно бы сгинул где-нибудь на Кавказе, под Спас-Деменском, в Польше, или Пруссии. Рука сама нащупала парабеллум (какой же офицер вернётся с фронта без трофейного пистолета), обойма мягко встала в рукоятку, тихо лязгнул передёрнутый затвор, и он бесшумно вскочил с кровати.

Не подвела чуйка, буквально через минуту в дверь раздался тихий стук. Сёстры спали, а вот родители тут же вскочили. Мать зажгла керосиновую лампу. Он отошёл чуть в сторонку и отодвинул щеколоду. Дверь распахнулась, в дом зашёл человек, и дед, взглянув на него, аж отпрянул - это был Коршунов, тот самый.

Тот, увидев смотрящее на него дуло, тут же поднял руки.
- Вот и довелось свидеться. Эка ты товарища встречаешь, - сказал он.
- Ты зачем пришёл? - спросил мой прадед.
- Дядь Юдка, я с миром. Вы же меня всю жизнь, почитай с пелёнок, знаете. Можно я присяду?
- Садись. - разрешил прадед. Дед отошёл в сторону, но пистолет не убрал.
- Здрасте, тётя Бейла. - поприветствовал он мою прабабушку. - Рад, что ты выжил, - обратился он к моему деду, - братки мои, оба в Красной Армии сгинули. Дядь Юдка, просьба к Вам имеется. Продайте нашу хату.
- Что? - удивился прадед.
- Мать померла, братьев больше нету, мы с батькой к родне подались. Он болеет. Сюда возвращаться боязно, а денег нет. Продайте, хучь за сколько. И себе возьмите часть за труды. Вот все документы.
- Ты, говорят, у немцев служил? В полицаи подался? - пристально глянул на него дед
- Было дело. - хмуро признал он. - Только, бабушку твою я не трогал. Я что, Дину-Злату не знаю, сколько раз она нас дерунами со сметаной кормила. Это её соседи убили, хоть кого спроси.
- А сестру мою, Мате-Риве? А мужа её и детей? А Файвеля? Тоже не трогал? - тихо спросла прабабушка.
- Я ни в кого не стрелял, мамой клянусь, лишь отвозил туда, на телеге. Я же человек подневольный, мне приказали. Думаете я один такой? Ванька Шкабера, к примеру, тоже в полиции служил.
- Он? - вскипел дед
- Да не только он, батька его, дядя Коля, тоже. Всех перечислять устанешь.
- Сейчас ты мне всё расскажешь, как на духу, - свирепо приказал дед и поднял пистолет.
- Ты что, ты что. Не надо. - взмолился Коршунов. И поведал вещи страшные и немыслимые.

В начале июля 41-го был занят Рогачёв (это городок километров 40 от Журавичей), потом через пару недель его освободили. Примерно месяц было тревожно, но спокойно, хоть и власти, можно сказать, не было. Но в августе пришли немцы и начался ад. Как будто страшный вирус напал на людей, и слетели носимые десятилетиями маски. Казалось, кто-то повернул невидимый кран и стало МОЖНО.

Начали с цыган. По правде, на селе их никогда не жаловали. Бабы гадали и тряпки меняли, мужики коней лечили.. Если что-то плохо лежало, запросто могли украсть. Теперь же охотились за ними, как за зверьми, по всей округе. Спрятаться особо было негде, на севере Гомельской области больших лесов или болот нету. Многих уничтожали на месте. Кое-кого привозили в Журавичи, держали в амбаре и расстреляли чуть позже.

Дальше настало время евреев. В Журавичах, как и в многих других деревнях и сёлах Гомельщины, сначала гетто было открытым. Можно было сравнительно свободно передвигаться, но бежать было некуда. В лучшем случае, друзья, знакомые, и соседи равнодушно смотрели на происходящее. А в худшем, превратились в монстров. О помощи даже речь не шла.

Коршунов рассказал, что соседи моей прапрабабушки решили поживиться. Те самые соседи, которых она знала почти 60 лет, с тех пор как вышла замуж и зажила своим домом. Люди, с которыми, казалось бы, жили душа в душу, и при трёх царях, и в страшные годы Гражданской войны и позже, при большевиках. Когда она вышла из дома по делам, среди бела дня они начали выносить её нехитрый скарб. Цена ему копейка в базарный день, но вернувшись и увидев непотребство, конечно, она возмутилась. Её и зарубили на собственном дворе. И подобных случаев было немало.

В полицаи подались многие, особенно те, кто помоложе. Им обещали еду, деньги и барахлишко. Они-то, в основном, и ловили людей по окрестным деревням и хуторам. Осенью всех пойманных и местных согнали в один конец села, а чуть позже вывезли за село, в Больничный лес. Метров за двести от дороги, на опушке, был небольшой овражек, там и свершилось кровавое дело. Немцам даже возиться особо не пришлось, местных добровольцев хватало.

Коршунов закончил свой рассказ. Дед был хмур, уж слишком много знакомых имён Коршунов упомянул. И убитых и убийц.
- Так чего ты к нам пришёл? Чего к своим дружкам за помощью не подался? - спросил прадед.
- Дядя Юдка, так они же сволочи, меня Советам сдадут на раз-два. А если не сдадут, за дом все деньги заберут себе, а то я их не знаю. А вы человек честный. Помогите, мне не к кому податься.
Прадед не успел ответить, вмешался мой дед.
- Убирайся. У меня так и играет всё шлёпнуть тебя прямо сейчас. Но в память о братьях твоих, что честно сражались, и о былой дружбе, дам тебе уйти. На глаза мне больше не попадайся, а то будет худо. Пшёл вон.
- Эх. Не мы такие, жизнь такая, - понуро ответил Коршунов и исчез в ночи.

(К рассказу это почти не относится, но, чтобы поставить точку, расскажу. Коршунов пошёл к знакомым с той же просьбой. Они его и выдали. Был суд. За службу в полиции и прочие грехи он получил десятку плюс три по рогам. Дом конфисковали. Весь срок он не отсидел, по амнистии вышел раньше. В конце 50-х он вернулся в село и стал работать трактористом в колхозе.)

- Что мне с этим делать? - спросил мой дед у отца. - Как вспомню бабушку, Галю, Эдика, и всех остальных, сердце горит. Я должен что-то предпринять.
- Ты должен жить. Жить и помнить о них. Это и будет наша победа. С мерзавцами власть посчитается, на то она и власть. А у тебя свадьба на носу.

После женитьбы дед уехал обратно служить в далёкий Уссурийск и в родное село вернулся лишь через несколько лет, всё недосуг было. В 47-м пытался в академию поступить, в 48-м бабушка была беременна, в 49-м моя мать только родилась, так что попал он обратно в Журавичи лишь в 50-м.

Ожило село, людьми пополнилось. Почти все отстроились. Послевоенной голодухи уже не было (впрочем, в Белоруссии всегда бульба с огорода спасала). Жизнь пошла своим чередом. Как и прежде пацаны купались в реке, девчонки вязали венки из одуванчиков, ходил по утрам пастух, собирая коров на выпас, и по субботам в клубе крутили кино. Только вот когда собирали ландыши, грибы, и землянику, на окраину Больничного леса старались не заходить.

"Вроде всё как всегда, снова небо, опять голубое. Тот же лес, тот же воздух, и та же вода...", но вот на душе у деда было как то муторно. Нет, конечное дело, навестить село, сестёр, которые к тому времени уже повыходили замуж, посмотреть на племяшей и внучку родителям показать было очень приятно и радостно. Только казалось, про страшные дела, что творились совсем недавно, все или позабыли или упорно делают вид, что не хотят вспоминать.

А так отпуск проходил очень хорошо. Отдыхал, помогал по хозяйству родителям, и с удовольствием нянчился с племянниками и моей мамой, ведь служба в Советской Армии далеко не сахар, времени на игры с ребёнком бывало не хватало. Всё замечательно, если бы не сны. Теперь, помимо всего прочего, ночами снилась бабушка, двое дядьёв, двое тётушек, и 5 двоюродных. Казалось, они старались ему что-то сказать, что-то важное, а он всё силился понять их слова.

В один день осенила мысль, и он отправился в сельсовет. Там работало немало знакомых, в том числе бывший квартирант родителей, Цулыгин, который когда-то, в 1941-м, и убедил моих прадеда и прабабушку эвакуироваться. Сам он, во время Войны был в партизанском отряде.
- Я тут подумал, - смущаясь сказал дед. - Ты же знаешь, сколько в нашем селе аидов и цыган убили. Давай памятник поставим. Чтобы помнили.
- Идея неплохая, - ответил ему Цулыгин. - Сейчас, правда, самая горячая пора. Осенью, когда всё подутихнет, обмозгуем, сделаем всё по-людски.

В 51-м семейство снова поехало в отпуск в Журавичи. Отпуск, можно сказать, проходил так же как и в прошлый раз. И снова дед пришёл в сельсовет.
- Как там насчёт памятника? - поинтересовался он.
- Видишь ли, - убедившись что их никто не слышит, пряча взгляд, ответил Цулыгин, - Момент сейчас не совсем правильный. Вся страна ведёт борьбу с агентами Джойнта. Ты пойми, памятник сейчас как бы ни к месту.
- А когда будет к месту?
- Посмотрим. - уклонился от прямого ответа он. - Ты это. Как его. С такими разговорами, особо ни к кому не подходи. Я то всё понимаю, но с другими будь поосторожнее. Сейчас время такое, сложное.

Время и впрямь стало сложное. В пылу борьбы с безродными космополитами, в армии начали копать личные дела, в итоге дедова пятая графа оказалась не совсем та, и его турнули из СА, так и не дав дослужить всего два года до пенсии. В 1953-м семья вернулась в Белоруссию, правда поехали не в Журавичи, а в другое место.

Надо было строить новую жизнь, погоны остались в прошлом. Работа, садик, магазин, школа, вторая дочка. Обыкновенная жизнь обыкновенного человека, с самыми обыкновенными заботами. Но вот сны, они продолжали беспокоить, когда чаще, когда реже, но вот уходить не желали.

В родное село стали ездить почти каждое лето. И каждый раз терзала мысль о том, что сотни людей погибли страшной смертью, а о них не то что не говорят, даже таблички нету. У деда крепко засела мысль, надо чтобы всё-таки памятник поставили, ведь времена, кажется, поменялись.

И он начал ходить с просьбами и писать письма. В райком, в обком, в сельсовет, в местную газету, и т.д. Регулярно и постоянно. Нет, он, конечно, не был подвижником. Естественно, он не посвящал всю жизнь и силы одной цели. Работа школьного учителя, далеко не легка, и если подходить к делу с душой, то требует немало времени. Да и повседневные семейные заботы никто не отменял. И всё же, когда была возможность и время, писал письмо за письмом в разные инстанции и изредка ходил на приёмы к важным и не важным чинушам.

Возможно, будь он крупным учёным, артистом, музыкантом, певцом, или ещё кем-либо, то его бы услышали. Но он был скромный учитель математики, а голоса простых людей редко доходит то ушей власть имущих. Проходил год за годом, письма не находили ответа, приёмы не давали пользы, и даже в тех же Журавичах о событиях 1941-го почти забыли. Кто постарше, многие умерли, разъехались, или просто, не желали прошлое ворошить. А для многих кто помладше, дела лет давно минувших особого интереса не представляли.

Хотя, безусловно, о Войне помнили, не смотря на то, что День Победы был обыкновенный рабочий день. Иногда проводились митинги, говорились правильные речи, но о никаких парадах с бряцаньем оружия и разгоном облаков даже речи не шло. Бывали и съезды ветеранов, дед и сам несколько раз ездил в Смоленск на такие.

На государственном уровне слагались поэмы о героизме советских солдат, ставились монументы, и снимались кино. Чем больше проходило времени, тем больше становилось героев, а вот о погибших за то что у них была неправильная национальность, практически никто и не вспоминал. Фильмы дед смотрел, книги читал, на встречи ездил и... продолжал просить о памятнике в родном селе. Когда он навещал Журавичи летом, некоторые даже хихикали ему вслед (в глаза опасались - задевать напрямую ШИСБровца, хотя и бывшего, было небезопасно). Наверное, его последний бой - бой за памятник - уже нужен был ему самому, ведь в его глазах это было правильно.

Правду говорят, чудеса редко, но случаются. В 1965-м памятник всё-таки поставили. Может к юбилею Победы, может просто время пришло, может кто-то важный разнарядку сверху дал, кто теперь скажет. Ясное дело, это не было нечто огромное и величественное. Унылый серый бетонный обелиск метра 2.5 высотой и несколько уклончивой надписью "Советским Гражданам, расстрелянным немецко-фашистскими захватчиками в годы Великой Отечественной Войны" Это было не совсем то, о чём мечтал дед, без имён, без описания событий, без речей, но главное всё же сбылось. Теперь было нечто, что будет стоять как память для живых о тех, кого нет, и вечный укор тем, кто творил зло. Будет место, куда можно принести букет цветов или положить камешек.

Конечно, я не могу утверждать, что памятник появился именно благодаря его усилиям, но мне хочется верить, что и его толика трудов в этом была. Я видел этот мемориал лет 30 назад, когда был младшеклассником. Не знаю почему, но он мне ярко запомнился. С тех пор, во время разных поездок я побывал в нескольких белорусских деревнях, и нигде подобных памятников не видел. Надеюсь, что они есть. Может, я просто в неправильные деревни заезжал.

Удивительное дело, но после того как обелиск поставили, плохие сны стали сниться деду намного реже, а вскоре почти ушли. В 2015-м в Журавичах поставили новый памятник. Красивый, из красного мрамора, с белыми буквами, со всеми грамотными словами. Хороший памятник. Наверное совпадение, но в том же году деда снова начали одолевать сны, которые он не видел почти 50 лет. Сны, это штука сложная, как их понять???

Вот собственно и всё. Закончу рассказ знаменитым изречением, автора которого я не знаю. Дед никогда не говорил эту фразу, но мне кажется, он ею жил.

"Не бойся врагов - в худшем случае они лишь могут тебя убить. Не бойся друзей - в худшем случае они лишь могут тебя предать. Но бойся равнодушных - они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существует на земле предательства и убийства."

7.

Воскресенье утром. Собираюсь идти на даче. Подхожу к машине на парковке, а там, какая то сволочь, очевидно при маневрировании, погнула мне передний бампер, причем левая противотуманная фара сломалась вдберезги. Конечно, никто ничего не видел, все соседи отнекиваются...

Настроение испорченое, но у меня куча работы по огороду и поскольку противотуманка - не критическое повреждение, поезжаю, лютый и с осадком на душе.

Через пару кварталов, на перекрестке, дИбил на Мерсе слева, пытается проскочить на красном. "Ну давай," думаю - "как раз и заплатиш за ремонт." Увы - дИбил увидел меня и затормозил вовремя.

Еще полтора часа и я в деревне. Остановился перед магазом, чтобы затарится. Продавщица уже выбивает чек, когда дверь открывается и соседка моя, Марина, кричит "А там, машина сама пошла и с другой столкнулась. Кажеться, Вани Чередко. Ваня здесь?". Ваня выбегает из-за полок. Я тоже выхожу. А там - картина маслом и салом - старенький внедорожник Вани, здоровенная Фронтера, всеми двумя тоннами уперся... конечно, в левой части бампера моего Опеля.

- Фу..., Коля, извини, наверное ручник сосокочил. Сам не знаю как это получилось. Тысячу раз паркуюсь на этом месте и... Давай ко мне, часа через два будет как новенькая.

Слово свое сдержал - через 120 минут бампер И ФАРА сверкали как положено. Да-а-а... не зря люди со всего округа идут в автосервис Вани Чередко...

8.

Только что минуло 23-е февраля. В этот день моему дедушке исполнилось бы 97 лет. Я думал в память о нём 23-его и забросить эту историю, которую он мне рассказал чуть более года назад, но к сожалению не успел. Посему делюсь сейчас. Напишу от первого лица, как он рассказывал. Будет длинно, извините.

Возвращение "Домой"

Эпиграф - "Шар земной мы вращаем локтями, от себя, от себя." (В.С. Высоцкий)

"К концу января 1944-го я уже был почти здоров. Лопатка и плечо правда ещё ныли, тем более, что осколки так все и не достали. Но рана затянулась, хоть и зашили её абы как, ты же сам видел. (Пояснение - в госпитале деду рану зашили очень плохо. Между лопаткой и плечом образовалась впадина размером с детский кулак). В больничке до смерти надоело, и так уже три месяца провалялся.

Начали документы на выписку готовить. Оказалось что пишет их врач, симпатичная такая девушка, Лида. Так получилось, что пока я в госпитале был, мы познакомились. Кстати землячка, тоже родом из Белорусии. Нет, никакого романа и близко не было, просто подружились, разговаривали о том, о сём.

Начала документы писать и спрашивает меня:
- Ранение у тебя тяжёлое было. Давай я напишу, что к прохождению дальнейшей службы ты не годен. Комиссуют тебя.
- Да ты что? - говорю. - Все воюют, а я в тылу отсиживаться буду. Пиши, "годен без ограничений".
- Миша, - уговаривает меня, а сама чуть не плачет, - ну зачем тебе на фронт переться? Тебе что, больше всех надо? Ты же уже 2.5 года воюешь, мало тебе что ли? Или наград ищешь? Так у тебя орден уже имеется. Сам знаешь, пошлют к чёрту в пекло, пропадёшь ни за грош. Давай хотя бы напишу, что "ограниченно годен", в армии останешься, но на фронт не попадёшь.
- Нет, - твердил я, - пиши "годен". Я на фронт хочу.
Препирались мы с ней долго. В конце концов она и написала как я просил.
- Вот упрямый баран, - в сердцах сказала. - Ты уж не забывай, черкни весточку мне хоть иногда, что да как.
Кстати, мы с ней действительно переписывались, даже после войны. Она даже ко мне на Дальний Восток приехать собиралась в 1946-м. Ну, а когда на бабушке женился, я писать перестал...

Я теперь думаю нередко, чего я упорствовал? Ведь не мальчик уже, знал, что ни хрена на войне хорошего нет. И убить могут ни за понюх табаку. Наверное, воспитывали нас тогда по другому. Как там в песне поётся "Жила бы страна родная, и нету других забот." Вся жизнь, может быть, пошла бы по-другому.

На формировании подфартило. Я вообще везучий - что есть, то есть. Там майор какой-то сидел, на меня посмотрел, на документы. Говорит:
- Вы, товарищ лейтенант, на фронте давно, с 41-го?
- Так точно, - отвечаю.
- И сейчас прямо из госпиталя?
- Так точно, - повторяю.
- Значит так. Вижу, что вы на фронт хотите, но он от вас никуда не денется. Сейчас остро нужны офицеры для маршевых рот. Пополнение большое, а опытного младшего комсостава мало. Примите маршевую роту.
Куда деваться? Принял.

Для чего маршевые роты нужны, спрашиваешь? Видишь ли, солдат после учебки или госпиталя не сразу на фронт посылали. Обычно собирали в таких подразделениях, чтобы хоть какое слаживание произошло. Формировали роты и давали пару месяцев, чтобы солдаты друг к другу притёрлись, да и командиры к солдатам пригляделись.

Состав разный, конечно. Попадались и опытные бойцы, обычно после госпиталей. Их командирами отделений ставили. Но у меня таких было мало, в основном совсем мальчишки, прямо из учебки. Мелюзга, лет им по 17, реже 18, все 26-го года рождения. У них ещё молоко на губах не обсохло, а их на фронт. Думалось - обеднела земля мужиком, совсем молодняк в армию берут.

Я им, наверное, стариком казался, ведь мне уже целых 22 года было. Да и я сам себя так чувствовал, ведь с июня 41-го на войне. А опыт - это не шутка. Вижу, что задору цыплячьего в пополнении много, но понимаю - это не солдаты. Разве за 3 месяца учебки солдата можно сделать? Да ни в жизнь. Их, по-хорошему, ещё бы с полгодика учить надо, да кто же столько времени даст? Войне люди нужны. Осознаю, что с такой подготовкой на первом же задании половина этих мальцов поляжет. Надо хоть как-то их поднатаскать.

Гонял я их нещадно, и днём и ночью. Вижу, что им тяжело, но по мне - только так и надо, ведь лишь мёртвые не потеют. Бег и стрельба это хорошо, но ещё важнее сапёру - правильно ползать, ведь часто задания ночью. От своих, по нейтралке, и до колючки. С каждого отделения - проход 10 метров. Умри, но сделай. Туда и обратно ползком, думаешь легко?

Но главное для сапёра - это минное дело. Тут я им продыху не давал, ведь хитростей десятки, если не сотни. Это же не только мину поставить и снять. Её ещё и обнаружить надо, а немцы-хитрецы своё дело туго знали. А как проволоку правильно резать? Как проход обозначить? Как снаряжение упаковать, чтобы оно ночью, пока по нейтралке ползёшь, не загремело? Тут каждая мелочь жизнь спасти может. И погубить тоже.

Мне сейчас 95. Часто думаю, сколько из них до Победы дотянуло. Может, до сих пор ещё и жив кто из тех мальчишек, что я учил. Они же меня на пяток лет моложе. Как мыслишь?

Впрочем, особо покомандовать мне ими и не пришлось, всего пару месяцев. Прибыл с пополнением на 2-й Белорусский фронт в самом конце марта 1944-го. Тут в штаб меня вызывают и приказывают роту сдать. Ладно, а делать-то что? Вот тут и огорошили меня по настоящему.

Оказывается, немцы назад откатились, но минных полей оставили за собой множество. Надо очистить, ведь земля стонет, ухода просит. А... не поймёшь ты всё равно, ты же в деревне не жил, не знаешь, что такое поле и луг. Плюс много маленьких мостов разрушено, надо восстановить. Дают мне 4 сержанта, отделение солдат, и ... целый взвод девок. Лет им от семнадцати до двадцати. Комсомолки, доброволки. Я аж ахнул:
- Товарищ подполковник, а что мне с ними делать? Они хоть мины живьём видели? Топор или пилу в руках держат умеют?
- Они через училище прошли. Остальному на месте обучите. Предупреждаем сразу, бдить зорко - за потери будете отвечать по всей строгости.

Вот это поворот. Тут самая страда и настала. И откуда этих соплюх понабрали? Тут с пацанами-желторотиками проблем не оберёшься, а это девчонки-малолетки. Не забрели бы куда, не обидел бы их кто.

В первую очередь, на минные поля строго-настрого запретил им заходить. Все мины я, сержанты и солдаты снимали. Им лишь обезвреженные мины относить дозволил. А когда мосты строили, поручил им доски, брёвна, да инструменты таскать. Приказал - в воду ни ногой. В апреле же вода ледяная, простудят там себе что.

Ох и намучился я с ними! Они же, дуры, инициативные, всё лезут куда не надо, за ними глаз да глаз. Всё им хиханьки да хаханьки. Не понимают, курицы, что коли мина рванёт, ахнуть не успеют, как их кишки на деревьях окажутся. Думал, совсем с ума сойду, хорошо, что сержанты толковые попались, помогали. Мужики, всем лет за 30, у самих дети чуть помладше есть. Надо признать, старались девчонки, хотя с большинства от них проку как свинью стричь - визгу много, шерсти мало.

Но тут-то и случай один произошёл. Девки-девками, а службу нести надо. С них толку на копейку, значить всем остальным работать много надо. Так вот, был один солдат у меня. Имя не припомню сейчас даже, мы ему кличку "Бык" дали, ибо росту он был огромного и силы немерянной. Но лентяй и волынщик, каких сроду не видал. Всё стонал да жаловался. Гоняли его, конечно, и я, и сержанты, но не так чтобы уж намного больше других. Уж коли так его природа силой наградила, грех не использовать.

Так что стервец учинил. Надыбал взрыватель, к пальцу привязал. Когда мостик восстанавливали, чем-то тюкнул. Бахнуло, два пальца оторвало, кровь хлещет. Девки с испуга орут, он тоже. Не знаю, на что он рассчитывал - ведь и дураку ясно, что самострел. А за это по головке не погладят. Такая злоба взяла - вот сукин сын, девки стараются, из жил лезут, а на нём пахать можно, и вот что учудил.

Перевязали его, конечно. Из особого отдела приехали, опросили. Рапорт приказали написать. Впрочем, особисты и без меня своё дело знали, сразу самострел увидели. Быка увезли. Не знаю, что с ним стало, думаю, шлёпнули его, в то время с такими строго было.

Для морального духа подразделения такие случаи - это очень плохо. Девки мои скисли, да и мужики хмурые стали. Дрянное дело. У самого на душе кошки скребут, вроде бы всё правильно, а не по себе. Главное, гнетёт что я в тылу баклуши бью, пока остальные воюют. Умом, конечно, понимаю, что дело нужное делаю, а всё равно муторно.

Но я, как я и говорил, везучий. Прошла неделька, потеплело, май настал. Разминируем поле одно, а через дорогу ещё поле, его другие солдаты разминируют. С ними лейтенант. Разговорились:
- С какой части? - спрашиваю.
- Первая ШИСБр. - отвечает.
- Так и я там служил до ранения. Надо же где довелось свидеться. А где штаб ваш? - обрадовался я.
- Тут недалеко, километров 10. - рассказал, как добраться.

С делом закончили, и я туда ранним вечером направился. Деревенька полусожжённая, спросил у бойцов, где командование. Захожу в хату - и нате-здрасте, Ицик Ингерман, замначштаба батальона. Не скажу, что мы дружили, он вообще меня намного старше, да штабных мы не сильно жаловали, но тут обнял как родного. Тут на шум и комбат вышел, и другие офицеры.
- Ты какими судьбами? - расспрашивают.
- Да вот после ранения. В госпитале отлежался. В маршевой роте был, сейчас разминированием занимаюсь.
- Так давай к нам. Сам знаешь, как взводные нужны.
- Да я бы с радостью. А как это устроить?
- За это не беспокойся. Сам поеду за тебя просить. - говорит комбат.
- В какую роту попаду?
- Да в твою же, третью.
- Вот здорово. К Юре Оккерту (Юрий Васильевич Оккерт - имя подлинное).
Тут мужики нахмурились.
- Нет его больше. В том бою, тебя ночью ранило, а утром он погиб.

Расстроился я жутко. Такой хороший ротный, каких поискать. Кстати, как и я, из под Ленинграда призывался. Я потом как-то пытался семью его разыскать, да не вышло. Не судьба, видно.

- А Вася и Коля как (Василий Александрович Зайцев и Николай Григорьевич Куприянюк - имена подлинные).
- Что им сделается? Как заговоренные. Коля после ранения вернулся, а Ваську пули боятся.
Тут комбат ухмыльнулся:
- Кстати, сюрприз для тебя имеется. Орден на тебя пришёл, уже полгода дожидается. Сейчас в штаб бригады ординарец сбегает, принесёт.

Вот это сюрприз так сюрприз. Оказывается, когда меня на той проклятой высоте 199.0 ранило, и меня в госпиталь увезли, комбат про меня не забыл. К Ордену Отечественной Войны II степени представил.

Ординарец вернулся скоро. Ну, как положено, орден в стакан водки положили. Выпил, разомлел. Так тепло стало на душе.

Рано утречком поехал с комбатом к своему командованию. Они меня отпускать не хотели, подполковник сначала кричал и грозился. Потом уговаривал, даже медаль выправить обещал. Но я намертво стоял, хочу к своим, и всё тут. Плюс мой комбат рядом, а он и мёртвого уговорить может. Отпустили наконец.

С девочками и солдатами попрощался и в свою бригаду уехал. Как раз на 9-ое мая попал.

Своя бригада (1-я ШИСБр), свой 3-й батальон, своя 3-ая рота. Даже взвод свой, тоже 3-й. Ротный другой, правда, но друзья-взводные те же. А Вася и Коля - мужики надёжные, я вместе с ними с 42-го. Они в тяжёлый час не подведут.

Душа пела, я снова на фронте. Снова со своими. Вместе большое дело делаем, будем Белоруссию освобождать. А до милой Гомельщины почти рукой подать.

Вернулся в свою часть. Можно смело сказать - ДОМОЙ вернулся."

9.

Нехорошая квартира. Часть 1.

"Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме"
Гай Юлий Цезарь.

90е.

Три орла еле держались на ногах. Вместе они создавали иллюзию сильного ветра, сбивающего их с ног. Противясь стихии они цеплялись за друг друга, меня и все выступающие предметы: столы, стулья, головы посетителей, официанта.
Чувствуя, что и самого , глядя на них, начинает штормить, предложил присесть за стол.
Присели. Причем двое-на один стул. Друг на друга.
Беседа была трудной.
-Тттт...
-?
-Тттолик. Пауза. Подумав, добавляет: Я.
-Так хату бухарика продаете?
-А то! Офис!
-Офис?!
-Офисиянт! Три по триста!
-Тебе уже хватит. И где она?
-Черт. РСФСР.
-Чего?!
-Чертановссфссс...метро.
-Понятно. Дом какой?
-Хрхр.
-Что?
-Хрхрссс.
-Хрущовка?
-Та!
Слово "однокомнатная" он так и не осилил. Пришлось перейти на язык жестов. И это самый стойкий. Двое других спали на соседнем стуле, трогательно обнявшись.
Как выяснилось, трое этих малолетних пинчеров месяц назад взялись спаивать алкаша советской закалки. Работали посменно.
Алкаш был пунктуален, как немец. Пил полстакана в полчаса в режиме нон-стоп. Обязательно в компании. Халявить не давал. Он полстакана-ты полстакана. Он водки-ты водки. И поговорить.
Спал он, пока наливали, не закрывая глаз. Несколько раз калдырь пытался задушить собеседника. С трудом оторвали руки от горла. Порывался выйти подышать свежим воздухом в окно. С 4го этажа. Еле за штаны поймали.
К исходу месяца три мелкоуголовных спортсмена-перворазрядника представляли из себя готовых клиентов для ЛТП.
Но сами того пока не осознавали.
-А где клиент?
-Тса...
-Тсарствие ему Небесное?
-Тсаебал он...псец...с соседом квасит..
Понятно. Давай так. Переходите на двусменное несение вахты. Ты отоспись. И поговорим. Ибо я нихера не пойму сейчас, а ты ничего не вспомнишь потом.
Через три дня юноша бледный появился на горизонте. М-да. Ручки трясутся, головенка тоже. Укатали сивку крутые горки.
-Так сколько вы за однуху хотите?
-Столько. (Озвучена вполне вменяемая сумма)
-Много.
-Она вдвое стоит!
-Не стоит она вдвое. С учетом ее трудной судьбы. А вдруг пассажир припрется?
-Не припрется!
-Уверен?
-На все сто!
-Вы его, идиоты, что, мочить собрались?
-Это наше дело!
-Нет, родной, это уже и мое дело. Уголовное.
-Да кто его хватится?
-Вы же и распиздите в первом кабаке.
-Да мы!
-Угу. Я вижу-кто вы. Фраера с мелкоуголовными замашками. Ни спиздить-ни покараулить. И тягой к насилию. Короче. Вы ему что обещали? Как его зовут, кстати?
-Дом в деревне. Коля.
-Отлично! Есть у меня на примете одна хавира за триста долларов. И двести на обустройство. Купите Коле из вашей доли.
-Почему из нашей?
-Потому что, баран, за мокрое в составе группы, да по предварительному сговору, вы по пятнашке схлопочете.
500 долларов , да на троих, да поделить на 15- это около 12 долларов за год отсидки выходит. Бакс в месяц.
Тебе устроить экскурсию в ИВС? На месячишко? Что б приценился-стоит оно того?
-Ээээ...
Меня все же смущали некоторые аспекты морального плана, но Юра справедливо указал, что поздняк метаться. Иначе эти жлобы и калдыря закопают, и меня сдадут. Что "знал-не сказал".
Окончательно мои сомнения развеял осмотр хаты Коляна. Приезжаем. Отодвигаем выбитую дверь и.. Обстановка...нда. И еще раз нда.
В такой пещере фильмы ужасов снимать. Пропиты даже дверные косяки. Обогрев дома газовой плитой (радиаторы тоже пропил).
Все вокруг темно-коричневого цвета с переходом в черный. Запах неописуемый-с непривычки глаза режет. При этом видна рабочая жилка хозяина и тяга его к спорту. Погнутая труба газопровода (пытался подтягиваться на ней) хитрой системой из веревочек и шнурков приторочена к антресолям. Прослеживалась даже некая Николаева хозяйственность- в углу прислонен к стене крюк (с крюковой обоймой) строительного крана, который "плохо лежал" на Колиной прошлой работе. Я так и не понял, как худощавый Николай сдюжил спереть и дотащить до дому такую массивную приблуду.
А вот реализовать спизженное не смог. Никто не прельстился на такую полезную в хозяйстве вещь. С маркетингом у Николая дела обстояли явно похуже, чем с кражей и переноской тяжестей.
Выходим на улицу. Жадно дышим свежим воздухом. Глаза слезятся.
-Вы это чего удумали, ироды? Кольку выселяете?
Приподъездные старушки на страже. Кажется, нам сейчас достанется клюкой по горбу.
-Аааа...ээээ...Да неее...
-Голубчики! Только не отказывайтесь!
-Ээээ, позвольте осведомиться-чем это вам так Николай не угодил?
Скамейка взорвалась эпизодами. Да уж. Попил Коля кровушки у соседей. Бичом Божьим работал годами. Прям все казни Египетские на подъезд насылал.
Тут тебе и Потоп раз в три месяца -по расписанию запоев, и пожары, и набеги насекомых, расплодившихся в Колиной берлоге.
Дебоши, опять же.
Разок , из-за непростых взаимоотношений Николая с бытовым газом, подьезд чуть не стал космическим кораблем.
В этом доме никогда не путали телефоны экстренных служб. Коля соседям в память навеки вбил эти волшебные цифры. 01,02, 03, 04...
-Да он, сволочь, два раза в окно сигал!
-И как?
-Первый раз перелом ключицы, второй-перелом тополя.
-Да что этому гаду сделается! Увезите этого аспида отседа! Куды угодно! Хоть убейте его, мерзавца!
Самого героя я видел мельком. Он то рыгал, то отдыхал (лежа, не раздеваясь) , то бредил наяву.
В нотариальную контору, правда , его привезли трезвого, но трясущегося. Жулики обещали опохмел после подписи.
Сами страдали не меньше, судя по рожам.
Глядя, как четверо партнеров рвут у друг друга из рук пузырь, я понимал, что Колино дело не останется без продолжателей. Передал он знамя молодому поколению, так сказать. Завещал продолжить эстафету.
Так и вышло. "Загулял клиент по буфету" Пару раз я встречал Толика-и неизменно подшофе. Или в говно. Последний раз он вылез из теплотрассы и назвал меня "партнером" на глазах у изумленного банкира.
Замучился потом объяснять откуда этому бомжику известно мое имя и какие такие негоции я обстряпывал ним в партнерстве.
Но это пока "было на прялке" . А тогда все прошло гладко. Калдырю купили пятистенок в Калужской губернии. В деревне на 100 домов из которых от силы 10 обитаемых.
На краю свекольного поля. Я спецом прикупил по дешевке Камаз угля, что бы Николай не померз. Затарил погреб мешком риса и дешевого китайского тушняка. И неожиданно дешево прикупил самогонный аппарат, понимая, что оставшись без бухла, Коля моментально склеит ласты.
Душегубство претило мне с детства. В отличии от афер. Я считал, что не стоит распыляться по разным направлениям деятельности.
Эклектика была мне чужда.

Плюс, я рассчитывал, что хлопотливый процесс самогоноварения отвлечет Колю от идеи поездок в Москву за правдой.

Деревню эту я заприметил давно. Она идеально подходила для выписывания "в космос". Бывали случаи, когда при продаже надо было отправить продавца не в Изумрудный город, ул Ленина , дом 1, а по реальному адресу.
Приезжаю через пару лет. Покупать хату у местного. Бабка померла, он ее дом продает.
Ударили по рукам, но, надо "спрыснуть" . А то "не по людски".
Ох уж эти аборигены. Но спорить не стоит-иначе пойдут гнилые базары в стиле
-Ты меня уважаешь?
-Я тобой горжусь!
Но водяры я не привез. Тормознул как-то-цена была вполне нормальная, поить продавца не было смысла.
-Ладно, Степа. Надо, так надо. Заодно баушку помянем, Царствие ей небесное. А то забыл ты уже ее, видать, Степан. Нехорошо это. Неправильно.
В хер мне не уперлась эта баушка его , но в разговоре с туземцами не надо отдавать в их заскорузлые лапы моральные скрепы. А то могут и лопатой приласкать. Как пошла из аборигена посконность сочиться-надо становиться сермяжней оппонента.
Домотканней и кондовей его. Что б сразу купола из-под бороды синели.
Степа проникся, вспомнил про почившую, шмыгнул носом и пустил одинокую слезу. Я приобнял друга, поддержав его в горе.
-А где взять?
-Да есть тут один- продаван поморщился, сука. Гонит на весь район. И дерет цену, сволочь. А нет денег-мужики у него в барщине пашут.
-Ну пошли.
Идем по улице. Подходим к заветному дому. Я столбенею.
Грядки, теплицы, коровник, свинарник.Куры бегают за сеткой рабицей. Пруд выкопан.Гуси. Среди этого благолепия деловито шныряет хозяин,покрикивая на батраков. Одет по моде-с форсом. Кирзачи, галифе с лампасами, пиджак, кепка. Взгляд колюч.
-Чего приперлись?
-Ээээ-блеет Степан.
-Что -эээ, Степушка? Ты мне еще за три литра должен! Когда вернешь?
-Ба...баушку помянуть, Николай Федотыч?
-Хорош шторы мне вешать! Бабка твоя год как скопытилась, Степа! Где деньги? Ты меня уж месяц завтраками кормишь!
Я стою, пучу глаза. Николай Федотыч?!!!!

Классический кулак. Мироед. Хоть в фильме снимай. Ощущение, что вот-вот появится комбедовец с участковым и увезут Федотыча куда Макар телят не гонял.
Деревянной рукой принимаю пузырь. Отдаю купюры. И засаживаю из горла.

Ощущение нереальности происходящего не покидало до самой Москвы. Добил же меня заветный крановый "курюку" в центнер весом, что аккуратно валялся посреди Колиного двора.
Как этот вампитер там оказался, я до сих пор не пойму.
Мистика. Боконизм какой-то.

10.

Пошла обедать в столовке (через корпус от нашего). У подъезда место для курения, там стоит наш новый практикант Коля, вчерашний студент, в джинсах и черной майке.

Иду обратно, на том же месте стоит мужик лет пятидесяти такого же роста (полнее, правда), в таких же джинсах и черной майке. Чудом удержалась от замечания, что курение его очень состарило практически на глазах.

11.

Флотская история3. Про торпеду.
Случилось это в 1993 году, во Владивостоке на самой заре моей флотской лейтенантской юности. Сам я непосредственным свидетелем этого события не был, но последствия видел собственными глазами. В то время о ней шумел весь ТОФ.
Я по специальности не минер торпедист, и поэтому прошу простить за технические неточности. Итак...
Коля был молодым старлеем, год назад закончившим ТОВВМУ, что во Владивостоке. Ему крупно повезло (но скорее всего помогли конечно же) и он попал служить на один из придворных кораблей, что стояли на 33-м причале, прямо напротив штаба ТОФ. Везение это, надо сказать, очень сомнительное по причине того, что такие части (а корабль это воинская часть) постоянно находятся под пристальным вниманием штабистов и "избалованы" постоянными комиссиями, проверками, и прочими военными "прелестями" службы в образцово-показательной части.
Коля давно уже сдал устройство корабля, матчасть и был допущен к самостоятельному проведению занятий по специальной подготовке с личным составом. На том занятии Коля рассказывал устройство и принцип действия торпедного аппарата. Военные, как и любые другие, практические занятия подразделяются на три этапа: рассказ, показ, практическая отработка. Рассказ прошел гладко. Матросы были в основном второго года службы, и все это уже видели и слышали не по одному разу. Коля же в свою очередь материал знал твердо, поэтому рассказывал подробно и вопросов ни у кого не возникало. Правильно, а кому охота в десятый раз слушать одно и тоже. Подошли ко второй части занятий - показу.
Надо заметить, что накануне (о чем впоследствии, естественно, дознались компетентные органы) Коля бухал с товарищем в кубрике. Пили они спирт. Закуски почти не было. Приключений тоже. Просто выпили поллитра и расползлись по шконкам ко сну. Обычный день, обычный вечер, обычная пьянка, хоть и на придворном корабле. После спирта, если кто не знает, мучает дикий сушняк. В отсеке жарко. Голова гудит. Хочется пить. Но пить нельзя. У спирта такой эффект, что если с похмелья водички попил, то развезет хуже вчерашнего.
Коля, произведя определенные манипуляции с торпедным аппаратом, дослал болванку (на занятиях используются болванки без заряда) в аппарат, закрыл крышку и сопровождая техническими терминами показ, нажал на кнопку пуск...
Дело в том, что торпедный аппарат всегда заряжен. Не торпедой, конечно же, а сжатым воздухом. Болванка пошла....!!! Шла она недолго и через 20 метров застряла в соседнем корабле ниже ватерлинии. Он тоже стоял на 33-м причале, совсем рядом.
Коля только через секунду (после гулкого удара за пределами своего корабля) понял, что что-то пошло не так. Все ринулись на палубу. У соседей полным ходом уже шла борьба за живучесть корабля, раздавались крики, команды и отборный мат...
Виновного искали не долго. Через час его увез в неизвестном направлении уазик военной прокуратуры. Почему в неизвестном? Да потому, что подобные происшествия расследует отдел военной контрразведки. Потом приехали за командиром и старпомом. Их тоже увезли. Потом за помощником командира по воспитательной работе.... Короче, взяли всех, кому Коля подчинялся или с кем дружил. Даже всех матросов, присутствовавших на Колином занятии, и тех увезли.
Прошло два дня. Из Москвы, из управления военной контрразведки при главкомате ВМФ прилетела ответственная серьезная комиссия во главе с целым контр-адмиралом. Колю доставили на корабль для разбора на месте преступления. Адмирал, хоть и контрразведчик, попался шумный и норовил дать Коле то под дых, то леща. Кричал про диверсию и про то, что он лично Колю на рассвете расстреляет, если что. Наверное, этот контр-адмирал никогда не служил на кораблях и ничего в устройстве как корабля, так и торпедного аппарата не понимал. Но от этого Коле было не легче. Он стоял в своем, теперь уже наверно бывшем, заведовании и ему было тоскливо. В отсек набилось человек 15. Все в погонах с большими звездами, а самый старший (контр-адмирал) орет и отвешивает лещей. Хочет, чтоб Коля показал, как он умудрился подбить соседский корабль.
Коля начинает рассказывать, что и в какой последовательности он делал на том злосчастном занятии, но адмирал не унимается. Орет - х@ль ты мне рассказываешь???!!! Показывай, урод, бл@ять, недоделанный!!! Коля производит все те же манипуляции, но кнопку пуск не нажимает естественно. Адмирал, злой как собака, опять орет - И ЧТО!??? КУДА ТЫ НАЖИМАЛ У@БОК??!!! Коля показывает пальцем - на кнопку... НА ЭТУ ЧТОЛЬ???!!! орет адмирал и нажимает кнопку пуск....
Торпеда пошла в следующего соседа. Того к тому времени отогнали в ремонт.
Итог: Коле объявили НСС, а адмирала уволили без пенсии. Мораль: нехера руки совать, куда не знаешь :))))

12.

Отец как-то рассказывал. Папы давно нет, а вот светлая память о нем до сих пор горит светлым огоньком лампадки, грея душу…

Далее от первого лица.

Были мы студентами, летом занимались уборкой арбузов на Саратовщине, причем не просто арбузов, а АРБУЗОВ, диаметром по полметра и более, но… кормовых. Т.е. на вид они красавцы, а внутри белые и кожура толщиной 5-7 см.
Загрузили мы полный полстапервый ГАЗон (ГАЗ-51, кто не в курсе), отправились на сдачу. Едем по степи, справа вдалеке река Волга. И тут родилась гениальная идея - искупаться! Водилу долго не надо было упрашивать, хули, ему что ехать, что у реки немного отдохнуть, время идет и ладно. Приехали к берегу Волги и видят недалече красавец теплоход на зеленую стоянку встал, значит, чтобы туристы целый день на пляже позагорали, накупались, а вечером на борт и дальше в плаванье.
Ну и мы встали поотдаль, искупались, сохнем, и главное никаких крамольных мыслей ведь не было в голове.
Подходит тетя, этакая Фрекен Бок и спрашивает: Ребят, а почем арбузы?
Один студент встрепенулся, мол типа это кормовые, не продаются и т.д. – но получил от меня локтем в бок и умолк сразу.
Отвечаю ей - по пятьдесят копеек выбирай любой, не важно скока весит.
Она недоверчиво хмыкнула, развернулась и пришла через 10 минут с невзрачным мужичком, купив четыре арбуза, нагрузив их понятно на того самого мужичка и еще уточнила, а до Ленинграда я их довезу? Я ей отвечаю со всей галантностью, мол мадам, если вы их не будете разрезать, до довезете даже до самого Нью-Орлеана… а что и вправду при такой кожуре их как мячики можно об землю кидать и они будут отскакивать.

Дальше торговля пошла бойко, видать язык у Фрекен Бок был шустрым как помело и громким как корабельное радио.
Мельканье рук арбузов и купюр, перемежевались выкриками, пять рублей, десять, а нет, бери пятнадцать арбузов, дорогой!
Апофеозом стала акция – клади деньги сколько хочешь, бери арбузов сколько унесешь…

Через полчаса водила говорит мне: все, Коля, пора ноги делать пока эти турысты за ножи не взялись, в смысле арбузов попробовать, а потом и за нас примутся.

Обратно ехали, хохотали не столько от навара (хотя для студента каждый рубль капитал), сколько от самой ситуации….

13.

(18 лет назад, мне было 12 лет) Живу в деревне. Папа запил, пошла я его искать по соседям. стучу к одним. Выходит соседский мальчик Коля, лет 8 ему было. спрашиваю:
- Папа у вас?
Коля:
- У нас.
Я:
- Что он у вас делает?
Коля:
- Спит.
Я:
- Позови его.
Коля:
- Зачем?
Я:
- Пусть домой идет.
Коля:
- Он дома.
Я:
- Пусть он к себе домой идет.
Коля:
- Он и так у себя дома.
Я тут не выдержала, отпихиваю его в сторону, быстро прохожу в их дом, в пороге сталкиваюсь с соседом (хозяином дома), здороваюсь, забегаю в прихожку. Стоят: соседка (хозяйка) со вторым сыном (лет10), на меня глаза выпучили. Я вежливая, поздоровалась с ними. Забегаю в зал, папы нет, в спальню - нет, во вторую спальню - нет. Подхожу к удивленной семье:
- А где папа?
Коля:
- Ты с ним в пороге столкнулась.
Я:
- Я его не видела!
Коля:
- Ты же с ним поздоровалась.
И ТУТ Я ПОНИМАЮ - ЧТО Я ГОВОРИЛА ПРО СВОЕГО ПАПУ, А ОН ПРО СВОЕГО!!!!!

14.

Ох, тут уже и Новый год на подходе... А там и первое апреля.
... в обед прибежал с работы - перекусить быстро, мама борщ подогрела... а первое апреля ведь! Ну и говорю - Мам, там Колька (младший брат) прибегал из школы - родителей вызывают, окно разбили, то ли он, то ли не он. Мама удивительно спокойно восприняла информацию... А потом, я сижу на рабочем месте, дежурю (дежурный слесарь в коммунальном предприятии) - забегает мать и начинает на меня орать, а потом смеяться! Оказалось, она после разговора пошла в школу, сразу в учительскую и там орала, что Коля тут не причем! Учителя были в шоке! ... до тех пор, пока кто-то не вспомнил - первое апреля...

15.

Про любовь...

Николай стоял под окнами четырехэтажной типовой «хрущевки» и носком
сапога ковырял мерзлую землю. Уже целый час весь двор слушал, как он,
взывал к совести свою возлюбленную Марию, живущую на третьем этаже.
- Маша! Ну выйди, Маш!
- Уйди, окаянный. Последний раз прошу, по хорошему.
- Маша-а!
- Сгинь, а то сейчас кобеля спущу.
- Ну Маш, выйди. Мне тебе сказать что-то надо.
- Не выйду. В жизни к тебе не подойду. Изувер, членовредитель.
- Маша, ну пожалуйста!
- Отстань, антихрист.

Николая знали не только в этом дворе, но и во всей округе. Огромный,
двухметровый бугай с бычьей шеей и лицом, которым запросто можно пугать
маленьких детей и случайных прохожих, где-нибудь в подворотне. У
Николая случилось несчастье. Он влюбился в местную прошмандовку Машку, а
она вдруг перестала отвечать взаимностью. Мария работала продавцом на
рынке и однажды принимая товар, попросила проходящего мимо Николая
помочь ей разгрузить тяжелые ящики. Николай нехотя согласился и
почему-то привязался к Марии, как репей, точнее, как брошенный щенок.
Он таскался за ней повсюду, распугивая своим видом всех Машкиных
ухажеров. Поначалу, ее это забавляло, и она даже гордилась тем, что
смогла увлечь собой такого увольня. Но потом ее стало раздражать
чрезмерная опека со стороны Николая. Он никого к ней не подпускал, и
даже пару раз бил особо настойчивых до ее тела. Ее разгульная жизнь,
бабы-разведенки, закончилась и ей это явно не нравилось. Она решила
избавиться от назойливого Николая и решила, что если она с ним переспит,
а потом припугнет ответственностью, то возможно это охладит его пыл, и
он от нее отстанет. Но что-то пошло не так и Николай никуда не ушел, а
наоборот, стал уделять внимание Марии еще больше. Маша стала избегать и
скрываться Николая, не объясняя причин.

В тот день Николай ее выследил, и стоя под окнами возлюбленной,
жалостливо требовал аудиенции. Соседи, зная суровый нрав Николая, не
вмешивались, и лишь уповали на благоразумие Машки и ее способность
утихомирить крики любовника. Первой не выдержала Машкина соседка, (а по
совместительству собутыльница) – Зинка.
- Маш, открой! Это я, Зина.
Мария пустила подругу в квартиру и закрыла за ней дверь. Потом уселась
на диван и разревелась.
- Маш, ты чего? Он тебя ударил?
- Нет, он… он… - Машка снова зарыдала и уткнулась носом в подушку.
Зинка сбегала на кухню и принесла подруге кружку с водой.
- Маш, на выпей и успокойся. Что у вас случилось то? Ты можешь толком
объяснить? Это из-за Кольки?
Машка замотала головой, но почему-то сказала:
- Да! Я не могу с ним быть, я его боюсь. Я ведь как думала, пересплю с
ним, а потом скажу, что он меня изнасиловал. И он сбежит. А он… он…
- Ну что он? Не сбежал?
- Он не… В общем, не получилось у нас с ним ничего.
- Он что, импотент? Не смог?
- Я не смогла. Я когда увидела его член, мне дурно стало. Я просто
представила себе, что если он, засунет в меня этот дрын хотя бы на
половину, то я просто порвусь. Я буду висеть на его члене, словно свинья
на вертеле. Зина, я испугалась. Я, конечно, повидала на своем веку
мужских членов, но чтобы такого… Ему надо в цирке выступать, в каком ни
будь – «Шоу уродов». Он у него о-очень большой.

Зинка облизнула засохшие губы и сглотнула тягучую слюну. Рассказ Машки
ее явно заинтересовал. Она была такой же разведенкой, но в отличии от
Марии, еще имела на шее двоих детей от разных мужей.
- Маша, - Понизила до шепота голос Зинка, - А ты точно уверена? Может он
у него не настоящий? Может он, того… прикололся! И показал тебе
искусственный, из секс-шопа?
- Да что ж я, совсем дура? Настоящий от искусственного не отличу? Как
есть настоящий! Только огромный, как у коня. Ежели он им в сторону
мотнет, то и прибить ненароком сможет.

- Ты вот что, подруга, - Зинка поерзала на стуле, обдумывая слова. –
Давай я с ним пообщаюсь?
- Как это пообщаешься?
- Ну, одолжи мне Кольку на один вечер, я хочу сама убедиться.
- Это как это одолжи? Он что, утюг что ли или стакан сахара? И вообще,
он меня любит.
- Ну раз ты его боишься, так может это… Я с ним сначала попробую?
Машка перестала шмыгать носом и внимательно посмотрела на Зинку.
- А ну-ка, пошла отседова… Сучка такая. Ишь, мужика ей одолжи… Я тебе
сейчас сковородкой по хребту одолжу, и всю рожу расцарапаю. Будешь
знать, как чужих мужиков совращать.
Зинку как ветром сдуло из квартиры, и уже будучи на лестничной площадке,
она крикнула:
– Дура!
Ей вслед вылетела стеклянная кружка и разбившись о стену, засыпала ее
осколками.

Николай все так же стоял понурившись под окнами возлюбленной и пинал
сапогом мерзлую землю.
- Коля, ну ты чего там стоишь? Иди уже, подымайся.
Николай, услышав Машкин голос, расплылся в улыбке и расправил
богатырские плечи. Затем победно обвел взглядом двор и кинулся в
подъезд.

И уже через полчаса, все соседи и в том числе Зинка, поняли по
счастливым всхлипываниям Машки, что размер – не имеет значения. Главное
– это ЛЮБОВЬ!

Партнеры

Реклама