Вопрос - откуда в РФ столько сверхновых россиян , которые "верующие" до болезненности? Нет ли у уважаемой публики подозрения, что кто-то приплачивает за показную религиозность, а подобные "стандарты" где-то и кем-то лоббируются? Десятилетиями мусульмане ходили в обычные государственные учреждения и, если и чурались, например, доктора-мужчину, то это было не напоказ и не придавалось этому значения вселенского масштаба. Я, как агностик, ничего против не имею религий, но когда ради них начинают проминать, продавливать, подавлять - это напрягает. Нет ли ощущения, что в России этими самыми "правоверными"создаётся очередной центр напряженности? А может деятельность Роскачества требует правовой экспертизы с позиции Конституции РФ и Уголовного кодекса?
Я просто хотел сдать кал на яйцеглист. Базовая функция гражданина. Ты приносишь государству частичку себя, оно говорит, что ты чист, и выдает справку для бассейна. Сделка стара как мир. Но мир, сука, изменился. Двери поликлиники №14 разъехались с тихим вздохом, и меня ударило в лицо густым запахом благовоний, хлорки и плова. Бахильный автомат был заклеен крест-накрест синей изолентой. Рядом стоял бородатый чоповец в тюбетейке, натянутой поверх уставной кепки охранника. — Обувь снимаем, брат. На ковер в ботинках нельзя. — Какой ковер? — я моргнул. Весь вестибюль был устлан персидскими коврами. — По стандарту Роскачества, — гаркнул охранник, поигрывая дубинкой. — Разувайся. И омовение ног в кабинете 112. Без штампа об омовении регистратура не принимает. Я сглотнул. Баночка в кармане предательски остывала. Я снял кроссовки. Пошел в носках мимо гардероба. В нос ударил новый запах. У стены, где раньше висел плакат «Профилактика гонореи», теперь дымился гигантский казан. Две медсестры в белоснежных халатах до пят методично рубили морковь. В очереди в регистратуру стояло человек двадцать. Все в носках. Тишина стояла такая, будто мы ждали не талончиков к терапевту, а Страшного Суда. Окно регистратуры. За стеклом — Зинаида Петровна. Я знал ее десять лет. Ее монументальный бюст, ее фиолетовый перманент. Теперь перманент был скрыт строгим, хирургически стерильным хиджабом, на котором криво болтался бейдж «Зейнаб Петровна, регистратор высшей категории». — Мне бы в лабораторию. Кал сдать, — прошептал я. Она подняла на меня глаза. В них плескалась многовековая скорбь российской бюрократии, помноженная на новые стандарты. — Направление. И сертификат халяльности исходного продукта. — Чего? — мой голос дал петуха. — Того! — рявкнула Зейнаб Петровна, привычно срываясь на родной поликлинический лай. — Вы чем вчера питались, больной? Если в анамнезе сосиски «Докторские» или пельмени по-домашнему со свининой — биоматериал считается харамным! Лаборатория такое не центрифугирует! У нас центрифуги освящены! — Я ел гречку! — в отчаянии соврал я. — Только гречку! Клянусь! — Глаза не прячь. Дыхни. Она высунула в окно прибор. Я дыхнул. Прибор пискнул. — Спиртосодержащим ополаскивателем для рта пользовались? — прищурилась она. — Утром. Чуть-чуть. — Алкоголь! — Зейнаб Петровна ударила по клавиатуре так, словно забивала гвоздь в крышку моего гроба. — Биоматериал скомпрометирован. — Послушайте! — я схватился за стекло. — Это просто говно! Мое говно! Там нет алкоголя, я не пил его, я им зубы полоскал! Мне в бассейн надо! — Бассейны теперь раздельные, — отрезала она. — Четные дни мужские, нечетные женские. Кал понесете в 314-й кабинет. Идите по зеленой линии. Если начнется призыв на молитву — падайте ниц, иначе санитары зафиксируют. Следующий! Я отвалился от окна. Баночка в кармане пульсировала, как сердце Эдгара По. Я шел по зеленой линии. Мимо проносились каталки. На одной лежал дед. Ему ставили капельницу. Из капельницы капало что-то мутно-белое. — Кумыс внутривенно, — деловито объяснял врач интернам, пробегая мимо. — Стандарт Muslim Friendly 4.0. Отлично чистит чакры и тромбы. Возле 314-го кабинета стоял турникет. Рядом — аппарат, похожий на рамку металлоискателя. На двери табличка: «Прием биоматериалов. Строго по кибле». Я шагнул в рамку. Она загорелась красным и завыла дурным голосом. Из кабинета выскочил лаборант. Худой, бледный, с безумным взглядом человека, который за месяц прошел курсы повышения квалификации от Минздрава и Совета муфтиев одновременно. — Что у вас?! — зашипел он. — Что звенит?! — Баночка, — пролепетал я, доставая свой пластиковый Грааль. Лаборант выхватил ее. Поднес к свету флуоресцентной лампы. Принюхался через пластик. — Крышка красная, — вынес он приговор. — И что? — Цвет нетерпимости. Цвет агрессии. У нас стандарт. Крышка должна быть зеленой. Или белой. Вы оскорбляете чувства других пациентов своей красной крышкой. Более того... — он потряс баночку у моего уха. Там глухо стукнуло. — Вы собирали это... стоя? Мир вокруг меня начал схлопываться. Линолеум поплыл. Ковры начали извиваться, как фрактальные змеи. Запах плова смешался с запахом моей паники.— Я сидел на унитазе... — прошептал я.
— Унитаз был ориентирован на юго-восток? Вы произнесли формулу очищения перед процессом? Вы подмывались или использовали туалетную бумагу? — лаборант наступал на меня, его глаза вращались. — Бумага — это макулатура! Там могли быть напечатаны запретные тексты! Ваш кал идеологически нестабилен! Мы обязаны отправить его на теологическую экспертизу в комитет по фетвам! Он потянулся к тревожной кнопке. Инстинкт выживания сработал быстрее мысли. Я вырвал баночку из его рук. Развернулся. И побежал. Я летел по коридорам. Скользил носками по персидским коврам. Перепрыгивал через пациентов, которые по расписанию радиоточки внезапно рухнули на пол в земном поклоне прямо посреди очереди на флюорографию. — Держи его! У него нехаляльный кал! — орал позади лаборант. — Харам! — вторила ему Зейнаб Петровна из регистратуры. Я вышиб стеклянные двери плечом. Вылетел на крыльцо. Босиком. В одних носках на мокрый российский асфальт. Сзади двери с шипением закрылись. Я стоял на улице. Дул ледяной ветер. В одной руке я сжимал кроссовки. В другой — пластиковую баночку с красной крышкой. Мой личный, несертифицированный, идеологически нестабильный протест против свихнувшегося мира. Я посмотрел на баночку. Посмотрел на серое небо. И засмеялся. Громко. Истерично. Потому что бассейн мне на хер был не нужен. Я просто хотел знать, что я еще жив. И я, каналья, был жив как никогда.
