Анекдот N 1086574

Ребенок, шесть лет, вернулся со школы. - Мама, в школе на стене спортзала написано "физрук - пи... ор!" - Как?! Такие слова в школе пишут?! - Да, так вот я хочу спросить, а кто такой "физрук"?

Аналог Notcoin - Blum - Играй и зарабатывай Монеты

школе физрук пишут слова такие спросить хочу

Источник: sporu.net от 2019-10-31

школе физрук → Результатов: 12


1.

Услышал от дочки-пятиклассницы. В их школе физрук встречается с директрисой. Он еще молодой, а она старая, ей 43 года. На уроке физкультуры физрук ударил ногой по рюкзачку одного мальчика. Ему показалось, что тот лежит на проходе. Но он ошибся. У мальчика внутри был планшет, который сломался. Он ничего не сказал физруку, потому что, все знали, что до этого он был рабочим в ЖЭКе. Мальчик пошел к директрисе, объяснил ситуацию и предъявил сломанный планшет. Директриса спросила сколько он стоит, и тут же отдала ему 9 тыс. рублей. Похоже, что-то меняется. Но, жаль, что только в узкоспециализированных вопросах. Назрел запрос на реальные реформы.

5.

Работал у нас в школе физрук с гигантским чувством юмора. Он так считал. Однажды к одному из молодых физруков заглянула жена на работу. Соскучилась. Сидят они с мужем на диванчике в тренерской, общаются. Заходит шутник и сходу спрашивает у коллеги:
- Это кто?
- Это жена моя!
- Понятно! Можно тебя на пару слов?
Отводит ничего не подозревающего парня за шкаф, перегораживающий тренерскую, и громким шёпотом, так чтобы жена коллеги услышала, спрашивает:
- А вчера тогда кто был? Рыжая такая!
С большим трудом молодому физруку удалось объяснить своей жене, что никого вчера не было, просто он работает с дебилом.

6.

Сегодня в школе выдавали учебники на новый учебный год. В том числе и учебник по физкультуре. На вопрос школьников будут ли они по нему заниматься, физрук ответил: "Конечно. Положите его себе на голову и будете приседать".

8.

Кстати, про надписи в туалетах: дело это зачастую бывает намного серьёзнее, чем его представляют анекдоты и байки.

Когда я учился в средней школе в десятом, что ли, классе, к нам пришёл новый физрук - самодовольная и авторитарная до нельзя самец-скотина.
Через некоторое время на стене в туалете начала регулярно появляться надпись простым карандашом: "Физрук - пидарас!"
Надпись стирали как уборщица, так и физрук сам, но всё было бесполезно: надпись появлялась снова и снова, изо дня в день.
Физрук на нервной почве похудел, сделался каким-то дёрганым и ещё более говнистым: ещё бы - вся школа над ним смеётся...
В конце концов он решил выследить неизвестного художника самолично, для чего стал (от большого ума, похоже) дежурить в сортире как каждую перемену, так и все свои "окна". И даже, кажется, вечерами.
И чего, дурак, добился? По школе поползли (вполне оправданные действительным положением вещей) слухи, что, мол, физрук некоторым образом подозрителен, потому что постоянно торчит в туалете для мальчиков. Родительский комитет отбросил свой извечный феминизм и потихоньку начал вербовать в свои ряды мужиков пожёстче.
Дело вдруг разбухло из ничего до размеров конкретного скандала, и физрук, во избежание чего ни попадя, неожиданно женился на химичке. Надписи исчезли. Физрук остепенился, подобрел и раздобрел. Оказался нормальным мужиком.

Вот так вот. Безобидные надписи в туалете сделали с самцом-физруком то, что не могла с ним сделать ни одна женщина.

P.S.
А кто же делал все эти надписи? – спросите вы. Теперь, когда они двух дочерей выдали замуж, это кажется неважным. Ну, скажем... Садовник. Именно такую фамилию носила тогда уборщица, двоюродная тётя химички.
(Но это только догадки).
(с) siux

9.

В армии любому таланту найдётся достойное применение. К примеру если художник - добро пожаловать красить заборы. Музыкант с абсолютным слухом? Постой на шухере. Если никаких совсем талантов нету, то их в тебе непременно откроют, разовьют, и используют по назначению. Я, среди прочих своих безусловных талантов, владел плакатным пером. Нынче, в век принтеров и плоттеров, даже сложно представить, насколько востребованным в то время было умение провести прямую линию на листе ватмана черной тушью.

Освоил я этот нехитрый навык ещё в школе, на уроках физкультуры. В восьмом классе я потянул связки, и наш физрук, Николай Николаевич, пристроил меня чертить таблицы школьных спортивных рекордов. И пока весь класс прыгал, бегал, и играл в волейбол, я сидел в маленькой каморке, где остро пахло кожей и лыжной смолой, среди мячей, кубков, и вымпелов, и высунув язык переносил из толстой тетради на лист ватмана цифры спортивных результатов.

В какой момент я понял, что поменять эти цифры на своё усмотрение мне ничего не стоит? Не знаю. Я тогда как раз влюбился в девочку Олю из параллельного, и однажды, заполняя таблицу результатов по прыжкам в длину, вдруг увидел, что легко могу увеличить её результат на пару метров. «Наверное ей будет приятно» - подумал я. Подумано - сделано. Вскоре с моей лёгкой руки Олечка стала чемпионкой школы не только в прыжках, а во всех видах спорта, кроме вольной борьбы, в которой девочки участия не принимали. Погорел я на сущей ерунде. Кто-то случайно заметил, что Олечкин результат в беге на сто метров на несколько секунд лучше последнего мирового рекорда. Разразился скандал. Терзали ли меня угрызения совести? Нет. Ведь своей выходкой я добился главного. Внимания Олечки. Олечка сказала: «Вот гад!», что есть силы долбанула мне портфелем по спине, и месяц не разговаривала. Согласитесь, даже пара затрещин от Николай Николаича не слишком высокая цена за такой успех. Кстати, от него же я тогда первый раз услышал фразу, что "бабы в моей жизни сыграют не самую положительную роль". Как он был прав, наш мудрый школьный тренер Николай Николаич. Впрочем, история не о том. Короче, по итогам расследования я навсегда был отлучен от школьных рекордов, и тут же привлечен завучем школы к рисованию таблиц успеваемости. Потом, уже на заводе, я чего только не рисовал. Стенгазету, графики соцсоревнований, и планы эвакуации. Возможно где-то там, в пыли мрачных заводских цехов, до сих пор висят начертанные моей твёрдой рукой инструкции по технике безопасности, кто знает? Именно оттуда, из заводских цехов, я вскоре и был призван в ряды Советской Армии. Где мой талант тоже недолго оставался невостребованным.

Один приятель, которому я рассказывал эту историю, спросил – а каким образом там (в армии) узнают о чужих талантах? Глупый вопрос. Ответ очевиден - трудно что либо скрыть от людей, с которыми существуешь бок о бок в режиме 24/7. Сидишь ты к примеру на боевом дежурстве, и аккуратно, каллиграфическим почерком заполняешь поздравительную открытку своей маме. А через плечо за этим твоим занятием наблюдает твой товарищ. И товарищ говорит: "Оп-па! Да ты, военный, шаришь!". И вот к тебе уже выстраивается очередь сослуживцев, преимущественно из азиатских и кавказских регионов нашей необъятной родины, с просьбой сделать им "так жы пиздато". И вот уже ты пачками подписываешь открытки с днём рожденья, с новым годом, и с 8 Марта всяким Фатимам, Гюдьчатаям, и Рузаннам. Несложно же. Потом, когда ты себя зарекомендуешь, тебе можно доверить и дембельский альбом. Где тонким пером по хрустящей кальке хорошо выводить слова любимых солдатских песен про то, как медленно ракеты уплывают вдаль, и про высокую готовность.

Вот за этим ответственным занятием меня однажды и застал начальник связи полка майор Шепель.
Собственно, вся история только тут и начинается.

Ну что сказать? Это был конкретный залёт. Майор держал в руках не просто чей-то почти готовый дембельский альбом, он держал в руках мою дальнейшую судьбу. И судьба эта была незавидной. По всем правилам альбом подлежал немедленному уничтожению, а что будет со мной не хотелось даже думать.
Майор тем временем без особого интереса повертел альбом в руках, задумчиво понюхал пузырёк с тушью, и вдруг спросил:
«Плакатным пером владеете?»
«Конечно!» - ответил я.
«Зайдите ко мне в кабинет!» - сказал он, бросил альбом на стол, и вышел.

Так началось наше взаимовыгодное сотрудничество. По другому говоря, он припахал меня чертить наглядную агитацию. Сравнительные ТТХ наших и американских ракет, характеристики отдельных видов вооруженных сил, цифры вероятного ущерба при нанесении ракетно-ядерного удара, и прочая полезная информация, которая висела по стенам на посту командира дежурных сил, где я никогда в жизни не был ввиду отсутствия допуска. Поскольку почти вся информация, которую мне следовало перенести на ватман имела гриф "совершенно секретно", то происходило всё следующим образом. Когда майор заступал на сутки, он вызывал меня вечером из казармы, давал задание, и запирал до утра в своем кабинете. А сам шел спать в комнату отдыха дежурной смены.

Так было и в тот злополучный вечер. После ужина майор вызвал меня на КП, достал из сейфа нужные бумаги, спросил, всё ли у меня есть для совершения ратного подвига на благо отчизны, и ушел. Не забыв конечно запереть дверь с той стороны. А где-то через час, решив перекурить, я обнаружил, что в пачке у меня осталось всего две сигареты.
Так бывает. Бегаешь, бегаешь, в тумбочке ещё лежит запас, и вдруг оказывается – где ты, и где тумбочка? Короче, я остался без курева. Пары сигарет хватило ненадолго, к полуночи начали пухнуть ухи. Я докурил до ногтей последний обнаруженный в пепельнице бычок, и стал думать. Будь я хотя бы шнурком, проблема решилась бы одним телефонным звонком. Но я был кромешным чижиком, и в час ночи мог позвонить разве что самому себе, или господу богу. Мозг, стимулируемый никотиновым голодом, судорожно искал выход. Выходов было два, дверь и окно. Про дверь нечего было и думать, она даже не имела изнутри замочной скважины. Окно было забрано решеткой. Если б не эта чертова решетка, то от окна до заветной тумбочки по прямой через забор было каких-то пятьдесят метров.

Я подошел к окну, и подёргал решетку. Она крепилась четырьмя болтами прямо в оконный переплёт. Чистая видимость, конечно, однако болты есть болты, голыми руками не подступишься. Я облазил весь кабинет в поисках чего-нибудь подходящего. Бесполезно. «Хоть зубами блять эти болты откручивай!», - подумал я, и в отчаянии попробовал открутить болт пальцами. Внезапно тот легко поддался и пошел. Ещё не веря в свою удачу я попробовал остальные. Ура! Сегодня судьба явно благоволила незадачливым чижикам. Месяц назад окна красили. Решетки естественно снимали. Когда ставили обратно болты затягивать не стали, чтоб не попортить свежую краску, а затянуть потом просто забыли. Хорошо смазанные болты сходили со своих посадочных мест как ракета с направляющих, со свистом. Через минуту решетка стояла у стены. Путь на волю был открыт! Я полной грудью вдохнул густой майский воздух, забрался на подоконник, и уже готов был спрыгнуть наружу, но зачем-то оглянулся назад, и замешкался. Стол позади был завален бумагами. Каждая бумажка имела гриф «сов.секретно». Это было неправильно, оставлять их в таком виде. Конечно, предположить, что вот сейчас из тайги выскочит диверсант и спиздит эти бумажки, было полной паранойей. Но нас так задрочили режимом секретности, что даже не от вероятности такого исхода, а просто от самой возможности уже неприятно холодело в гениталиях. Поэтому я вернулся, аккуратно скатал все бумаги в тугой рулон, сунул подмышку, на всякий случай пристроил решетку на место, и спрыгнул в майскую ночь.

Перелетев забор аки птица, через минуту я был в казарме. Взял сигареты, сходил в туалет, поболтал с дневальным, вышел на крыльцо, и только тут наконец с наслаждением закурил. Спешить было некуда. Я стоял на крыльце, курил, слушал звуки и запахи весенней тайги, и только собрался двинуться обратно, как вдалеке, со стороны штаба, раздались шаги и приглушенные голоса. Загасив сигарету я от греха подальше спрятался за угол казармы.

Судя по всему по взлётке шли два офицера, о чем-то оживлённо переговариваясь. Вскоре они приблизились настолько, что голоса стали отчетливо различимы.
- Да успокойтесь вы, товарищ майор! Зачем паниковать раньше времени?
Этот голос принадлежал майору Шуму, начальнику командного пункта. Он сегодня дежурил по части.
- А я вам говорю, товарищ майор, - надо объявлять тревогу и поднимать полк!!!
От второго голоса у меня резко похолодело в спине. Голос имел отчетливые истеричные нотки и принадлежал майору Шепелю. Который по моей версии должен был сейчас сладко дрыхнуть в комнате отдыха.
- Ну что вам даст тревога? Только народ перебаламутим. - флегматично вещал майор Шум.
- Как что?! Надо же прочёсывать тайгу! Далеко уйти он всё равно не мог! - громким шепотом возбуждённо кричал ему в ответ Шепель.
Офицеры волей случая остановились прямо напротив меня. Обоих я уже достаточно хорошо знал. Не сказать, что они были полной противоположностью, однако и рядом их поставить было сложно. Майор Шепель, молодой, высокий, подтянутый, внешностью и манерами напоминал офицера русской армии, какими мы их знали по фильмам о гражданской войне. Майор Шум, невысокий и коренастый, был на десяток лет постарше, и относился к той категории советских офицеров, которую иногда характеризуют ёмким словом «похуист». Отношения между ними были далеки от товарищеских, поэтому даже ночью, в личной беседе, они обращались друг к другу подчеркнуто официально.
- Да вы хоть понимаете, товарищ майор, что значит прочёсывать тайгу ночью? – говорил Шум. - Да мы там вместо одного солдата половину личного состава потеряем! Половина заблудится, другая в болоте утонет! Кто бэдэ нести будет? Никуда не денется ваш солдат! В крайнем случае объявится через неделю дома, и пойдёт под трибунал.
- А документы?!
- Какие документы?!
- Я же вам говорю, товарищ майор! Он с документами ушел!!! Всё до единой бумаги с собой забрал, и ушел! Документы строгого учёта, все под грифом! Так что это не он, это я завтра под трибунал пойду!!! Давайте поднимем хотя бы ББО!!! Хозвзвод, узел связи!
- Ну погодите, товарищ майор! Давайте хоть до капэ сначала дойдём! Надо же убедиться.
И офицеры двинулись в сторону КПП командного пункта.

У меня была хорошая фора. Им - через КПП по всему периметру, мне - через забор, в три раза короче. Когда за дверью раздались шаги и ключ провернулся в замочной скважине, решетка уже стояла на месте, бумаги разложены на столе, и я даже успел провести дрожащей рукой одну свеженькую кривоватую линию. Дверь резко распахнулась, и образовалась немая сцена из трёх участников. Потом майор Шепель начал молча и как-то боком бегать от стола к сейфу и обратно, проверяя целостность документации. При этом он всё время беззвучно шевелил губами. Потом он подбежал к окну и подёргал решетку. Потом подбежал ко мне, и что есть мочи заорал:
- Вы где были, товарищ солдат?!!!
- Как где, товарищ майор!? Тут был! – стараясь сделать как можно более дураковатое лицо ответил я, следуя старой воровской заповеди, что чистосердечное признание конечно смягчает вину, но сильно увеличивает срок.
- Где «тут»?! Я полчаса назад заходил, вас не было!!! - продолжал кричать Шепель.
- Может вы, товарищ майор, просто не заметили? – промямлил я.
Это его совсем подкосило. Хватанув полную грудь воздуха, но не найдя подходящих звуков, на которые этот воздух можно было бы потратить, майор Шепель внезапно выскочил за дверь, и куда-то быстро-быстро побежал по коридору.

Шум всё это время стоял, не принимая никакого участия в нашей беседе, и невозмутимо рассматривая таблицы на столе. Когда дверь за Шепелем захлопнулась, он придвинулся поближе, и негромко, продолжая изучать стол, спросил:
- Ты куда бегал, солдат?
- За сигаретами в роту бегал, товарищ майор. – так же тихо ответил я. - Сигареты у меня кончились.
- Долбоёб. - философски заметил майор Шум. - Накуришь себе на дисбат. А документы зачем утащил?
- А как же, товарищ майор? Они же секретные, как же я их оставлю?
- Молодец. А ты в курсе, что там есть бумажки, вообще запрещённые к выносу с капэ?
- Так я ж не выносил, товарищ майор! Я их там у забора спрятал, потом забрал. Неудобно с документами через забор…
Шум покачал головой. В этот момент в комнату как вихрь ворвался майор Шепель.
- Я всё выяснил! Он через окно бегал! Там, под окном, - следы! Товарищ майор, я требую немедленно вызвать наряд и посадить этого солдата под арест!
- С какой формулировкой? – индифферентно поинтересовался Шум.
На секунду Шепель замешкался, но тут же выкрикнул:
- За измену Родине!!!
- Отлично! – сказал Шум, и спросил: - Может просто отвести его за штаб, да шлёпнуть?
Это неожиданное предложение застало Шепеля врасплох. Но по глазам было видно, как сильно оно ему нравится. И пока он мешкал с ответом, Шум спросил.
- Вот вы, товарищ майор, солдата на ночь запираете. А куда он в туалет, по вашему, ходить должен, вы подумали?
От такого резкого поворота сюжета Шепель впал в лёгкий ступор, и видимо даже не понял вопроса.
- Какой туалет? При чем тут туалет?!
- Туалет при том, что солдат должен всегда иметь возможность оправиться. - флегматично сказал Шум, и добавил. - Знаете, товарищ майор, я б на месте солдата в угол вам насрал, и вашими секретными бумажками подтёрся. Ладно, поступим так. Солдата я забираю, посидит до утра у меня в штабе, а утром пусть начальник особого отдела решает, что с ним делать.
И скомандовав «Вперёд!», он подтолкнул меня к выходу.

Мы молча миновали территорию командного пункта, за воротами КПП Шум остановился, закурил, и сказал:
- Иди спать, солдат. Мне ещё в автопарк зайти надо.
- А как же?... Эээ?!
- Забудь. И главное держи язык за зубами. А этот мудак, гм-гм… майор Шепель то есть, через полчаса прибежит и будет уговаривать, чтоб я в рапорте ничего не указывал. Ну подумай, ну какой с тебя спрос, у тебя даже допускам к этим документам нету. А вот ему начальник ОСО, если узнает, матку с большим удовольствием наизнанку вывернет, и вокруг шеи намотает. Так что всё хорошо будет, не бзди.

С этими словами майор Шум повернулся и пошел в сторону автопарка. Я закурил, сломав пару спичек. Руки слегка подрагивали. Отойдя несколько шагов, майор вдруг повернулся и окликнул:
- Эй, солдат!
- Да, товарищ майор?!
- Здорово ты это… Ну, пером в смысле. Мне бы на капэ инструкции служебные обновить. Ты как? С ротным я решу, чай и курево с меня.
- Конечно, товарищ майор!
- Вот и договорились. На ночь запирать не буду, не бойся!
- Я не боюсь.
- Ну и молодец!
Мы разом засмеялись, и пошли каждый своей дорогой. Начинало светать. «Смирррно!» - коротко и резко раздалось где-то позади. «Вольно!» - козырнул майор. Навстречу ему, чеканя шаг по бетону взлётки, шла ночная дежурная смена.

10.

Я учился в восьмом, когда в школе организовали кинокружок. Для провинциального городка с населением десять тысяч это было круто. Как звали руководителя я честно говоря уже не помню. Вроде Дмитрий Михайлович. Неважно. Промеж себя мы его называли "Этодело". "Это дело" было его любимой присказкой. "Это дело мы вставляем вот сюда, а это дело просовываем вон туда". У него была довольно своеобразная манера обучения. Всё что он показывал, он будто сам делал в первый раз. "Так. Поглядим, как это дело тут крепится. Володя, посмотри. Вроде правильно, да?" Этодело был "химик". Не химик в смысле учёный, а "химик" в смысле человек, которому самый гуманный в мире суд заменил срок пребывания в колонии исправительными работами на стройках народного хозяйства. То есть "химией". Как он попал в школу? Вроде у кого-то из учителей муж служил в спецкомендатуре, где Этодело был на хорошем счету. Водку не пил, осуждён был по какой-то хозяйственной статье, и на досуге увлекался любительской киносъёмкой. А что делать? Где ещё брать кадры, если треть городка сидит, треть готовится сесть, а треть охраняет одних от других? У нас в старших классах, к слову, производственное обучение вёл прораб с зоны. И он неоднократно заявлял, что с зеками работать намного проще и спокойней, чем с десятиклассниками.

Поначалу от желающих взять в руки кинокамеру и последовать непростым путём красноармейца Некрасова отбою не было. В кружок записалось человек сто. И немудрено. Во времена, когда "Советский Экран" выходил двухмилионным тиражом, и на почитать его в библиотеке стояла очередь, приставка "кино" имела магическое свойство. Директрисса предложила установить вступительный ценз на основании поведения и успеваемости. Но Этодело категорически возразил.
- Записывать будем всех желающих.
- Как же вы справитесь?!
- Не волнуйтесь, я справлюсь. - коротко ответил тот.
Он был не так прост, как казался, этот мужичек.

Уже после первого занятия количество участников кружка сократилось втрое. Скучные лекции по физике, оптике, и химии, схемы и формулы на доске, непонятные термины в тетради, всего этого слава богу хватало и на уроках. К третьему занятию осталось человек двадцать. Я высидел просто потому, что увлекался фотографией, и мне было интересно. На пятое занятие пришло двенадцать человек. Этодело обвел нас взглядом, пересчитал, отложил в сторону мел, и сказал:
- Ну вот теперь нормально. Можно, это дело, и начинать.
А уже через месяц человек с кинокамерой стал непременным атрибутом всех школьных мероприятий. Наши фильмы из школьной жизни пользовались бешеной популярностью и собирали аншлаги. Этодело был хорошим руководителем. Как-то он умел ненавязчиво так организовать процесс, что каждому находилось занятие по душе, и никто не сидел без дела. То, что он не был профессиональным преподавателем и педагогом, добавляло нотку доверительности в наши отношения. Короче, нормальный был мужик.

А закончилось всё довольно неожиданно и печально. Приближался новый год. В последний день перед каникулами учителя как обычно, распустив учеников и закрыв школу изнутри, устроили вечеринку. И хотя Этодело не был членом педагогического коллектива, его пригласили. "В обнимочку с обшарпанной гармошкой". Кому-то же пришла в голову эта безумная затея - запечатлеть сие мероприятие на киноплёнку. Которая потом долго ещё пылилась в лаборатории в коробке с надписью "Новый год". После каникул про неё никто и не вспомнил.

Спустя какое-то время, уже ближе к весне, мы наконец закончили монтировать фильм на тему новогодних школьных утреников и огоньков. Определили время премьерного показа, сделали анонс. В зале было не протолкнуться, сидели на головах. Под нетерпеливый гул публики погасили свет, и начали кинопоказ. Кто перепутал плёнки, так и осталось тайной. Наверное в суматохе кто-то схватил не ту коробку. Новый год и новый год. Когда на экране пьяненькие учителя под беззвучную музыку стали непедагогично дёргаться и гримасничать, публика взвыла. Публика неистовствовала. Оператора, который попытался прервать несанкционированный кинопоказ, оттащили от аппарата. Коллапс наступил на эпизоде, где пьяный физрук с пьяным завучем прыгали наперегонки вокруг ёлки в мешках.

Конечно, разразился скандал. Нашу самую громкую премьеру объявили грязной провокацией. Все плёнки изъяли, лабораторию опечатали. И кружок прекратил своё недолгое существование. Только физрук за нас и вступился. Он сказал на педсовете, посвященному этому происшествию.

- Да ладно вам! Нормальное кино. Скажите ещё спасибо, что звука не было!

11.

Жили мы в северном городишке где градообразующими были три вещи – пушнина, рыба и лагеря для зеков. К семидесятым годам последняя отрасль как-то захирела, но многие ссыльные прижились и стали просто жителями. Среди них была Елена Никаноровна Гладышева (а может быть Гладилина, не помню), блиставшая по молодости в столичных операх, а потом загремевшая к нам. Ну, такое было время. Она-то и предложила к майским праздникам, к которым ученики нашей школы готовили концерт, поставить оперу. Дирекция согласилась. Выбрали оперу «Тоска». По соображениям идеологии все, что про любовь и Наполеона сократили, оставив только борьбу с врагами. Получилось 30 минут. Но финальную сцену резать нельзя, без нее Тоска не Тоска. Напомню, в самом конце Тоска заколов кинжалом подлого мерзавца, понимает, что трудилась зря и бросается с крыши замка. И разбивается. Насмерть, само собой. На роль Тоски определили Олю Сазонову, девятиклассницу с пышными формами и насыщенным голосом. Оперную диву, короче. А наш физрук, Обливин Юрий Сергеевич, обеспечивал приземление. Действие все готовилось в спортзале. Прыгнула раз Оля Сазонова на репетиции на маты внизу и больше прыгать отказалась. То ли маты не сработали как надо, то ли просто испугалась, но орала она истошно и надо было срочно искать вариант. Решили, что на репетициях она падать больше не будет, а во время представления прыгнет дублер. На роль каскадера выбрали Генку Шишкина из нашего класса. Он худой, вертлявый как на шарнирах, ничего не боялся. Для участия в концерте его не допускали из-за плохого поведения, а тут такой шанс. В день торжественного концерта Генку и диву Сазонову нарядили в одинаковые платья и они пошли готовиться. Спортсмены соорудили пирамиду, затем хор спел «То березка, то рябина» и, наконец, финал – блиц-опера. Поставили декорации, началось действие и вот заключительная сцена. Шишкин и дивная Оля лезут по двум параллельным лестницам позади фанерного замка, затем Оля поет, а Генка прячется рядышком. Наконец Тоска отталкивает негодяя Спалетту и прячется за башню. Настал звездный час Генки Шишкина! Он, поддернув юбки, как сиганет через фанеру вниз! Ура! Но что это? Вместо того, чтобы совершить нормальный суицид, Тоска, отскочив от земли, перелетает фальшивый барьер и плюхается перед зрителями на пол. Все ошарашены, только не Генка. Он приподнимает голову обводит зал мрачным взглядом и говорит: «Убилась я!» Под овации Генку вынесли со сцены. А случилось вот что – наш физрук Обливин, побоялся, что матов будет мало и поверх них, на небольшой высоте, натянул старенький батут. Все было бы нормально, прыгни Оля Сазонова – батут бы самортизировал, а затем бы и маты сработали. А Генка был вдвое легче, его и выкинуло. И он стал звездой. Как сказал трудовик: «Ну, Шишкин, твой труп в спектакле был как живой!», а физрук добавил: « Хорошо вжился в роль, далеко пойдешь!» И Генка решил побыть на гребне популярности подольше. Он стал чуть не каждый день падать со столов и стульев и притворяться мертвым. Вокруг собирались восхищенные первоклашки и прочая мелочь и Генка был счастлив. Пока не случилась так, что заболела наша историчка и ее подменила Маргарита Дмитриевна из первой школы. (всего в городе было две школы – наша и первая). Она зашла в класс и видит мертвый Шишкин лежит, а вокруг первоклашки столпились. Маргарита Дмитриевна, как женщина решительная, Генку в охапку и в учительскую, а сама на телефон. Скорая прибыла через две минуты и Шишкина на носилках запихнули в машину. А он в роль вошел и молчок. Но доктор с фельдшером калачи были тертые и симулянта раскусили на раз. Тем более дети фельдшера в нашей школе учились и он был на концерте. Перемигнулись они и один другому: «Ну, помер так помер, надо в морг, только перед этим клизму глицериновую надо поставить, для лучшей сохранности». И ловко так, шасть, и штаны с Генки сдернули. Он понял, что переиграл, заорал и пулей из машины, она даже отъехать от школы не успела. В общем, нашли Генку в туалете потом, надо же было ему штаны-то отдать.

12.

Еще одна история про лупу. Шестидесятые годы, школа. По физике проходим
оптику. Соответственно, на каждый урок из физкабинета дежурный с
друзьями тащил в класс наглядные пособия. А наглядные пособия по физике,
зоологии, химии в нашей школе попадались интереснейшие. Не в смысле
замысловатости, а в смысле исполнения. Дело в том что школа эта
располагалась в одном из городков Западной Украины, и до войны в этом
здании была польская гимназия. А еще раньше до 1 мировой - австрийская
гимназия. Такая вот преемственность образовалась. Каким образом часть
этих приборов и пособий уцелела и осталась в стенах школы во время войн
и оккупации - трудно сказать. По всей видимости, смена власти
происходила так быстро, что ни местные жители, ни проходящие войска не
успевали побарахолить. Во всяком случае, заспиртованные в 1929 г. твари
свой спирт отстояли. То, что это "оригинальные" твари подтверждали
некоторые родители, которые ходили в гимназию "эа Польши", как у нас
говорят.
Так вот лупы представляли собой произведение искусства, в полном смысле
слова. Не само стекло, а подставки (штативы) на которых он были
смонтированы. Литые из бронзы с вычурным крепежом с латуни. Короче, по
красоте они мне напоминали вычурные эфесы парадных шпаг ил сабель. Физик
приносил/уносил эту "красотишшу" в класс всегда сам. И поэтому пощупать
её никак не удавалось. Тем более под бдительным надзором физика. Первая
фраза по оптике була "Шкло руками не лапати" (укр.). "Шкло" это,
понятное дело, стекло. И вот, закончился урок, звонок, возле стола
столпился народ. Одноклассница Люда задумчиво проводит рукой по
витиеватому ободку и стеклу самой большой лупы. Физик, заметив это,
перекрывая галдеж школьников громко говорит - Люда, я же тебе говорил,
никогда не трогай руками за лупу! Ну, Люда руки убрала. Все продолжают
галдеть. И тут до двух смешливых малых идиотов доходит "игра слов". Они
начинают истерически ржать. Им палец покажи... А тут... Через некоторое
время доходит до других. Люда, очаровательнейшая блондинка-отличница,
медленно розовеет, потом до неё тоже доходит и она становится красной.
Физрук смотрит на этот балаган, быстро встает, две затрещины и команда
"тройной стандарт". И тишина. А потом после уроков мы с другом Богданом
три дня убираем физкабинет. За "слишком широкие познания в областях,
имеющих к оптике очень косвенное отношение.". А физика была и есть
любимым предметом. И ее преподаватель Роман Михайлович.