Директор авиакомпании выговаривает командиру корабля:

Директор авиакомпании выговаривает командиру корабля:
- Я бы хотел, чтобы вы впредь выбирали слова, когда обращаетесь
к пассажирам самолета.
- А что случилось?
- На днях, заходя на посадку, вы сказали пассажирам в микрофон:
"Прежде чем мы приземлимся, я хотел бы воспользоваться случаем и
попрощаться со всеми!"

Аналог Notcoin - Blum - Играй и зарабатывай Монеты

пассажирам хотел микрофон прежде заходя посадку сказали

Источник: vysokovskiy.ru от 2006-10-21

пассажирам хотел → Результатов: 8


1.

Директор авиакомпании - командиру самолета: - Я бы хотел, чтобы впредь вы выбирали слова, с которыми вы обращаетесь к пассажирам! - А что случилось? - На днях, заходя на посадку, вы сказали пассажирам в микрофон: « Прежде, чем мы приземлимся, я хотел бы воспользоваться случаем и попрощаться со всеми».

2.

Счастливый день.
Стоял август 1957 года. Мы возвращались из отпуска.
Масса народу собралась в тот день на платформе. Солнце раскалило, казалось, все вокруг. В общем, для человека - страсть неблагоприятная. А по мне, так лучше погодки не было. Поезд задерживался, и я по случаю жары и жажды, в первый раз откушала Фанты. А, к слову сказать, у нас в поселке в то время еще даже мороженое не продавали.
Тогда при сильной жаре она мне, прямо, элексиром радости показалась. Без особого волнения реагирую на продолжительную задержку поезда, держа в голове тайную думку: вдруг еще этой живительной влаги купят. Однако, увидев подходящий паровоз, все равно, обрадовалась, так как поезд сулил новое путешествие.
Проводив глазами перрон, я стала осваиваться в вагоне. Но пассажирам было не до меня. "Мы, - ворчали они - хотим отдохнуть, а тут, эвон, детей пораспустили по всему вагону".
Ей-ей-ей, думаю, с такими злюками далеко не уедешь. И стала склонять своего двоюродного брата Вовку на выступление перед этой скандальной публикой, что бы те, хоть немного подобрели.
Лет мне было неполных шесть, брат был на год младше. Вырядившись во что получше, двинулась я по вагону в поисках зрителей. А мама уговаривает: "Да, брось, ты, милая... Охота тебе... Лучше скушай своих любимых огурчиков свежепросольных с молодой картошечкой". Но отец поддержал: "Пусть идет. Атмосфера напряженная, как на фронте, а хороший концерт еще никому не помешал".
При виде одной дамы, признаюсь, молодого огня во мне как-то поубавилось. Но, забегая вперед, скажу, что она все-таки пришла, выкобениваться не стала.
А она, тетка эта, смачно чавкая и засовывая в рот шмат сала прошамкала: "Ходит тут всякая мелюзга пузатая, - наслаждаться мешают". Сжав все свои детские нервы в кулак и набрав побольше воздуха, я громко пропела: "Все хорошо, прекрасная маркиза, вы приходите на концерт!" и удалилась в следующее купе.
Там сидел худой военный: "Пес с вами, хотел отдохнуть, да уж видно придется пойти. А уж как плохо выступать станете, то так освищу, что мало не покажется". Рядом сидел поп: "Грех такое чадо освистывать и злословить по пустому тоже грех. Ехать нам аж четверо суток. Ведь и воевал ты, отрок, небось, за вот это наше будущее поколение".
Потом я увидела спящего дядю и уже хотела прошмыгнуть мимо. Но он чихнул, и нахмурившись, пусть сонным но заинтересованным голосом, спросил "Может вы и меня пригласите, раз уж я изволил проснуться? А я ведь приду, так его за ногу". А дед с верхней полки начал меня учить: "Ты погромче заохачивай, чем взад-вперед мотаться".
Короче, потихоньку пассажиры стали подтягиваться к нашему купе.
Такое мы принялись выкаблучивать, что самой приятно вспомнить. И пели, и плясали, и частушки юморные отчибучивали и стихи читали по ролям, да так, что милые мои, скучно никому не было. Зрители наши подхлопывали, дубасили каблуками в такт, прищелкивали и подпевали, кто на что горазд. В общем, равнодушных не было.
И тут в вагоне появилась красивая девушка с подносом. "А скинемся, что ли. Кто сколько отстегнуть сможет?" - вдруг улыбнулся военный. И нам выкупили целый поднос самых необыкновенных яств, о которых мы в послевоенные годы и слышать не слышали, не то что пробовать.
От обилия вкусностей мозги у нас с братом помутились, и мы стали мутузить друг друга, чтобы отхватить половину побольше. Только в вагоне теперь воцарилось полное благодушие. Нас растащили, а поп разделил творческие трофеи между нами очень даже по-божески. И, устыдившись своей жадности, мы угостили всех детей в вагоне.
Вот такой счастливый день состоялся в моей жизни, что непременно потянуло с хорошими людьми этой радостью поделиться. А воспоминания о щедрости и великодушии наших российских людей я пронесла через всю свою трудную, но такую прекрасную жизнь.

3.

Как надо есть черную икру.

Начну сразу с ответа на этот сакральный вопрос.
Черную икру надо есть ложками.
Теперь, когда вы всё знаете, интрига закончена, можно дальше не читать, ибо много букв.

Призыв.

В советскую армию меня забирали из города Гурьева (ныне Атырау), в устье Урала рядом с Каспием. После медкомиссии в военкомате мне сообщили, что надо будет прийти пятнадцатого мая, отправят меня служить подо Ржев.
"Ржев,"- подумал я. - "Что-то знакомое. Вспомнил! Твардовский, "Я убит подо Ржевом, в безымянном болоте..." Не, не надо нам Ржева!"
И я скромно намекнул офицеру, что у меня день рождения в конце мая. Типа, рано мне еще подо Ржев, "восемнадцать мне уже" к тому времени еще не наступит. "Не хочешь в середине мая, пойдешь в середине июня".
Так я сэкономил месяц на гражданке. И вместо Ржева попал служить в Туркестанский военный округ. В стройбат.
Дело в том, что в обычные войска призыв начинался еще в апреле. А на июнь обычно оставляли самых боеспособных, самых отморозков, которых и призывать-то страшно. Поэтому их забирают в стройбат.
В общем, я уже забыл про это обещание военкома, тем более что в мае-июне на Урале самая лучшая рыбалка на осетровых была. Как обычно, в холодильнике лежал балык и несколько банок с черной икрой. И тут, как гром среди ясного неба, приносят повестку. "Вам надлежит явиться...в соответствии с Законом..." Пришел. Завтра утром, говорят, с вещами приходите, забирать вас будем. А куда, главное дело, не говорят. "Ну хоть не подо Ржев?" Нет, говорят, точно не туда. Ну и слава Богу!
Пришел я домой, собрал всех приятелей со двора. Все, говорю, накрылась медным тазом наша рыбалка, это дело надо отметить. И начали мы пить. И впервые в жизни я напился до похмелья. До жестокого похмелья. Утром 15 июня, когда нас выстроили на вокзале перед поездом, у меня была только одна мысль. Какие там речи, какое там прощание! Быстрее в вагон и лечь на полку. И еще голову чем нибудь перевязать покрепче, чтобы не треснула.

Дорога.

Наконец нас посадили в плацкартный вагон, я лег на вторую полку и закопался головой в подушку. И тут поезд тронулся. А-аааа! Он, когда едет, качается! И почему я не сдох вчера?!
Через пару часов у кого-то взял журнал "Крокодил", хотел отвлечься. До этого я никогда не обращал внимания, сколько внимания в нем уделялось алкоголю. Начал читать рассказы - пьяница на пьянице. А мне любое напоминание - как кочергой по голове. Перешел на картинки - на каждой второй персонажи с большими красными носами. Дай, думаю, стишки почитаю, может хоть там без питейной темы обойдутся. В первом же стихотворении описывался какой-то бардак, который кто-то создал. Это сейчас все знают, что если где-то в подъезде нагажено, то это Обама приходил, а тогда Обамы еще не было. Поэтому вместо Барака нашли других виновников бардака. Стихотворение заканчивалось примерно так "...прилетали винопланетяне!" И ладно бы хотя бы так написали, скромненько, но там было еще хуже: "...прилетали ВИНОпланетяне!" Вот для кого они это писали? Мне от любого напоминания душевно больно становилось, а тут большими буквами прямо в мозг без наркоза полезли. Выкинул я журнал и сутки просто лежал, мучался.
На второй день смог осмотреться по сторонам. Нас было тридцать человек, несколько городских, остальные с аулов. Везли нас капитан и сержант. Капитан, как настоящий офицер стройбата, после посадки в поезд ушел в запой. Он пропал на все время дороги и появился только после приезда. Сержант был с нами и все время по доброте душевной рассказывал, как нам там будет плохо, как все нас будут чморить и кто такие дедушки. Он был после учебки и прослужил всего год, поэтому для него это было еще актуально.
Когда я немного оклемался, я присоединился к компании из четырех человек и нас стало пятеро. Молодой организм быстро справился с интоксикацией (А то! Чай, в армию-то задохликов не призывали! Ну разве что в стройбат…), и мы продолжили отмечать призыв уже в новой компании.

Рембо. Первая кровь.

С нами ехал самый маленький боец в части, маленький казах с дальнего аула. Рост у него был 152 см, зато он был уже пожилой. Ему был двадцать один год, и он был единственным из нас кандидатом в члены партии. Ему-то и выпала тяжелая доля пролить первую кровь за Отечество.
Спал он в нашем отсеке, на третьей, багажной, полке в коридоре. Ночью я проснулся от странного звука: «Бум! Ой!» Оказалось, что он упал с третьей полки головой прямо на угол нижней полки, обшитый алюминиевым уголком. Повезло, что вскоре была остановка минут на пятнадцать, мы оттащили его в медпункт на вокзале, там ему сделали перевязки и мы притащили его обратно, сохранив тем самый для Родины бойца.

Стояние на Угре.

Через три дня нас привезли в Джамбул. Для меня до сих пор остается загадкой, как мы там оказались? Наша часть находилась в Чимкентской области, все дороги и связи были с Чимкентом, Джамбул даже территориально находился намного дальше и ехать до него на поезде было значительно дольше. Может быть, чтобы вражеских шпионов запутать? Или просто капитан, когда указывал дорогу, не протрезвел и ошибся? Как бы то ни было, наш приезд туда оказался неожиданностью для всех. И мы двое суток ждали автобуса, находясь все это время на вокзале.

Учитывая, что на пять суток нахождения в дороге мы никак не рассчитывали и активно отмечали дорогу и сидение на вокзале, на пятый день деньги и запасы продуктов закончились. Пить уже не хотелось, а вот голод появился. И вот тут-то наконец мы добрались до икры (sic!). Интересно, хоть кто-нибудь досюда дочитал? А ведь это только первая часть из еще ненаписанной истории службы. Не пугайтесь, может и последняя.

Икра и ложки.

У меня в сумке лежала литровая банка черной икры, которую я взял перед отъездом. Мы решили ее продать, а на вырученные деньги купить продуктов и поесть. Коммерсанты из нас были те еще, поэтому мы долго думали, кому бы ее предложить? Пассажирам на вокзале? Но большинство из них там черную икру в глаза не видели, а объяснять, что это действительно она, не хотелось. И мы решили продать ее в привокзальном ресторане. Женщина, которой мы предложили икру за относительно небольшую цену, согласилась ее купить, только просила подождать с часок, пока она деньги соберет. Мы прождали полчаса, потом голод взял свое, мы поскребли по всем карманов и нашли немного мелочи. Как раз на две буханки хлеба. И мы купили хлеб, достали большие ложки и прямо на виду у всего вокзала съели с хлебом всю банку. Это была вкусная икра, еще свежая, вкуснее, чем дома.
Ночью за нами приехал автобус и отвез нас в часть.
Началась новая жизнь, уже без икры.

Мамин-Сибиряк (с)

4.

9/11: РАССКАЗ БОРТПРОВОДНИКА

Утром вторника 11 сентября мы уже пять часов как вылетели из Франкфурта и летели над Северной Атлантикой.

Неожиданно занавески раздвинулись, и мне велели немедленно пройти на кокпит для разговора с капитаном.

Как только я туда попал, я заметил, что экипаж крайне серьезен. Капитан дал мне распечатанное сообщение. Оно было из главного офиса Delta в Атланте и коротко сообщало: «Все воздушные линии над континентальной частью Соединенных Штатов Америки закрыты для коммерческих полетов. Немедленно приземляйтесь в ближайшем аэропорту. Сообщите о своем направлении».

Никто не сказал ни слова о том, что это могло значить. Мы поняли, что ситуация серьезная и нам нужно как можно скорее приземлиться. Капитан выяснил, что ближайшим аэропортом был Гандер, на острове Ньюфаундленд, в 600 километрах позади нас.

Он запросил разрешение на изменение маршрута у канадского диспетчера; разрешение дали моментально, не задавая вопросов. Лишь позже мы узнали, почему так произошло.

Пока экипаж готовил самолет к посадке, пришло еще одно сообщение из Атланты. Из него мы узнали о террористической активности где-то в Нью-Йорке. Несколько минут спустя стало известно об угоне самолетов. Мы решили не говорить пассажирам правды до приземления. Мы сказали им, что в самолете обнаружилась небольшая техническая неисправность и что нам необходимо приземлиться в ближайшем аэропорту, в Гандере, чтобы все проверить.

Мы пообещали сообщить больше подробностей по приземлении. Конечно, пассажиры ворчали, но к этому мы привыкли. Сорок минут спустя мы приземлились в Гандере. Местное время было 12:30 — это 11:00 по стандартному восточному времени.

На земле уже стояло десятка два самолетов со всего мира, которые тоже изменили маршрут на пути в Штаты.

После остановки капитан сделал объявление: «Дамы и господа, вы, вероятно, хотите знать, какая техническая проблема привела сюда все эти самолеты. На самом деле мы здесь по другой причине».

Затем он рассказал то немногое, что мы знали о ситуации в Штатах. Были громкие вскрики и недоверчивые взгляды. Капитан сообщил пассажирам, что управление воздушным движением в Гандере велело нам оставаться на своих местах.

Ситуация находилась под контролем канадского правительства, никому не разрешалось выходить из самолета. Никто на земле не имел права близко подойти к любому из самолетов. Только периодически приближалась полиция аэропорта, осматривала нас и двигалась к следующему судну.

В течение часа или около того приземлились еще самолеты, и в Гандере собралось 53 воздушных судна со всего мира, 27 из них американские коммерческие борты.

Тем временем по радио понемногу начали поступать новости. Так мы узнали, что самолеты были направлены во Всемирный торговый центр в Нью-Йорке и здание Пентагона в Вашингтоне.

Люди пытались воспользоваться мобильными телефонами, но не могли подключиться из-за различий в системах сотовой связи. Некоторым удалось пробиться, но они получали только сообщения канадского оператора о том, что все линии в Америку или заблокированы, или забиты.

Ближе к вечеру к нам пробились новости о том, что здания Всемирного торгового центра рухнули и что четвертый угон закончился крушением. К этому времени пассажиры были морально и физически обессилены, не говоря уже о том, что напуганы, но все оставались на удивление спокойными.

Нам достаточно было только посмотреть в окно на остальные 52 самолета, попавших в такое же затруднительное положение, чтобы понять, что мы не одиноки.

До этого нам говорили, что людей будут выпускать из всех самолетов по очереди. В шесть вечера аэропорт сообщил, что наша очередь наступит в 11 утра следующего дня. Пассажиры были недовольны, но смирились с этой новостью без особого шума и начали готовиться к тому, чтобы провести ночь в самолете.

Гандер пообещал нам воду, обслуживание туалетов и медицинскую помощь при необходимости. И они сдержали слово.

К счастью, у нас не случилось никаких медицинских ситуаций, о которых стоило бы беспокоиться. Впрочем, у нас была на борту девушка на 33-й неделе беременности, и мы очень о ней заботились. Ночь прошла спокойно, несмотря на не самые подходящие для сна условия.

Около 10:30 утра 12-го числа появилась кавалькада школьных автобусов. Мы сошли с самолета и попали в терминал, где прошли пограничный и таможенный контроль, а затем зарегистрировались у «Красного Креста». После этого нас (экипаж) отделили от пассажиров и в микроавтобусах отвезли в небольшой отель.

Мы не знали, что делали наши пассажиры. От «Красного Креста» мы узнали, что население Гандера — 10 400 человек, а позаботиться им надо было о 10 500 пассажирах, которых занесло к ним в город! Нам сказали, чтобы мы отдыхали в отеле и ждали, пока американские аэропорты снова откроются и с нами свяжутся. Нас предупредили, что вряд ли это случится совсем скоро.

Весь ужас ситуации дома мы осознали, только когда добрались до отеля и включили телевизоры. К тому времени прошли сутки.

Между тем выяснилось, что у нас уйма свободного времени, а жители Гандера невероятно дружелюбны. Они начали называть нас «люди из самолетов». Мы пользовались их гостеприимством, исследовали город и в конечном итоге неплохо провели время.

Два дня спустя нам позвонили и увезли обратно в аэропорт. Вернувшись в самолет, мы воссоединились со своими пассажирами и выяснили, как провели это время они. То, что мы узнали, было потрясающе…

Гандер и окрестные городки в радиусе 75 километров закрыли школы, конференц-залы и прочие крупные помещения. Все эти залы превратили в жилые зоны. В некоторых были раскладушки, в некоторых матрасы, спальные мешки и подушки. Все школьники старших классов были обязаны на волонтерских началах заботиться о «гостях».

Наши 218 пассажиров попали в небольшой городок под названием Льюиспорт, в 45 километрах от Гандера. Их поместили в школе. Если кто-то из женщин хотел разместиться только с женщинами, это тоже можно было устроить. Семьи не разлучали. Пассажиров в возрасте устраивали в частных домах.

Помните нашу беременную пассажирку? Ее поселили в частном доме через дорогу от круглосуточного центра скорой помощи. При необходимости пассажиры могли вызвать стоматолога. Медсестра и медбрат оставались с группой непрерывно.

Звонки и электронные письма в Штаты и по миру раз в день были доступны каждому. Днем пассажирам предлагали экскурсии. Некоторые поехали кататься на лодках по озерам и бухтам. Некоторые ходили в пешие путешествия по окрестным лесам. Местные булочные были открыты, чтобы обеспечить гостей свежим хлебом.

Жители готовили еду и приносили в школы. Людей возили в рестораны по их выбору и кормили великолепными блюдами. Багаж оставался в самолетах, так что всем выдали жетоны в автоматические прачечные, чтобы постирать вещи.

Другими словами, путешественники получили все мыслимое и немыслимое.

Рассказывая нам об этом, пассажиры плакали. Когда в конце концов им сообщили, что аэропорты открыты, их всех доставили в аэропорт точно вовремя, ни один не пропал и не опоздал. Местное отделение «Красного Креста» обладало полной информацией о местонахождении каждого пассажира и знало, на каком самолете каждому из них надо быть и когда все эти самолеты отправляются. Они замечательным образом все организовали.

Это было невероятно.

Когда пассажиры поднялись на борт, было ощущение, что они побывали в круизе. Каждый знал всех по имени. Они обменивались историями о своем пребывании, стараясь впечатлить друг друга и помериться, кто лучше провел время.

Наш полет обратно в Атланту выглядел как частный полет-вечеринка. Экипаж просто старался не вмешиваться. Это было ошеломительно. Пассажиры передружились и звали друг друга по имени, обменивались номерами телефонов, адресами и электронной почтой.

А затем случилось нечто невообразимое.

Один из пассажиров подошел ко мне и попросил разрешения сделать объявление по громкой связи. Мы никогда такого не позволяем. Но этот раз был особенным. Я сказал «конечно» и дал ему микрофон. Он взял его и напомнил всем, через что они прошли за последние несколько дней. Напомнил им о гостеприимстве, которое оказали им совершеннейшие незнакомцы. И сказал, что хотел бы отблагодарить хороших людей из Льюиспорта.

Он сказал, что хочет основать трастовый фонд под названием Delta 15 (номер нашего рейса). Цель фонда — дать стипендии старшеклассникам Льюиспорта, чтобы они могли учиться в колледже.

Он попросил у своих коллег по путешествию пожертвовать любую сумму. Когда листок с записями вернулся к нам с указанием сумм, имен, номеров телефонов и адресов, итог составил больше 14 000 долларов! Этот мужчина, врач из Вирджинии, пообещал собрать пожертвования и начать процедуры для организации стипендии. Он также добавил, что обратится в Delta и предложит им тоже поучаствовать.

Я рассказываю эту историю, а трастовый фонд уже составляет 1,5 млн долларов, 134 студента попали в колледж.

Отличная история, да? Напоминает нам о том, как много в мире людей, готовых помочь. Просто о тех, кто не помогает, больше пишут в газетах.

5.

Он не нищенствовал, а продавал иголки

Мне выдавали на дорогу в школу восемь копеек: на троллейбус туда и обратно. В хорошую погоду я старался их сэкономить и шёл пешком.

На половине дороги, как раз, если погода была хорошая, обычно весной, на перекрестке улицы Кропоткина и улицы Ленина, я проходил мимо инвалида.
У него не было рук, всё лицо был в шрамах, на месте глаз были ямки пустых глазниц.

На нем была тёмносерая, потертая телогрейка, с зашитыми на плечах отверстиями от рукавов, которые были ему не нужны.
Грудь на телогрейке была аккуратно рядами усеяна иголками разной длины и толщины. Слева, то есть на правой стороне груди, начало каждого ряда уверенно обозначал серебром и кровавой эмалью прикрученный Орден Красной Звезды. Рядов было три.

Те, кто хотел купить иголку, наверное, должны были бросить в консервную банку деньги. То есть, деньги в банке лежали, но как они туда попадают, я никогда не видел. Не видел и того, вытаскивал ли кто из телогрейки иголки. Мне кажется, тот, кому нужны были иголки, шёл за ними в магазин. Но инвалид стоял прямо, лицом к северному солнцу, целый день.

Когда я шёл обратно после школы, если редкое Ленинградское солнышко ещё светило, инвалид стоял уже на другой стороне улицы. Он опять подставлял лучам бледное лицо с темными глубокими шрамами. Иголки так же блестели затвердевшими слезами, возглавляемые тремя орденами.

Однажды, задержавшись с уроков, я увидел, как медленно разгибалась с денежной банкой в руке пожилая женщина, как она уводила инвалида домой. Я догадался, что наверное она же помогала ему переходить улицу вслед за весенним теплом.

Оба моих родителя были тяжело ранены на Войне. Но они были активными, работали на хороших работах. Я не мог в десятилетнем возрасте понимать сложности общественных отношений, но чувствовал особенность положения инвалида.

Мимо него я старался проскочить как можно быстрее, не глядя в его сторону. Мне почему-то было стыдно, что я не покупаю иголки, не бросаю денег в банку.

Опять же в хорошую весеннюю погоду, каждый год между пацанами возникала эпидемия игры в «пристенок». Нужно было ударить в стенку ребром своей крупной монеты, и если она, отскочив, попадала в монету другого игрока, засчитывался выигрыш.

Подбивали нас на эту игру прогульщики-старшеклассники, причем правила постоянно менялись, так что мы, младшие, обычно были в проигрыше. Я проигрывал не больше сэкономленных восьми копеек. Но неоднократно видел и слышал, как мои ровесники проигрывали деньги от завтраков, и даже, выданные им матерями на поход в магазин за продуктами.

Однажды я услышал хвастовство одного из игроков, как он утащил банку с монетами у слепого инвалида. Кто-то одобрительно засмеялся, большинство промолчало. Я тоже ничего не сказал, потом ушел. Больше в «пристенок» не играл.

Мне было очень страшно, когда я первый раз положил в банку четыре копейки. И убежал. В следующий раз я положил восемь копеек. И отошёл спокойнее. Через несколько дней я опять подошёл к инвалиду, положил восемь копеек и сказал:
- Здравствуйте!
Он ответил, глухим голосом, с не изменившимся лицом:
- Здравствуй, мальчик, спасибо тебе, - и помолчав, добавил:
- Я давно тебя узнаЮ, по шагам. Ты не бойся меня.
А я наоборот, пришел в ужас. Буркнул что-то неразборчиво, и убежал.
Значит, инвалид знает меня? И он понимает, что я его боюсь? И, наверное, знает, почему?

Три недели до конца учебного года я ходил в школу по параллельной улице. Летом мы уехали на дачу. Следующая осень была дождливая, и я ездил в школу на троллейбусе. А весной инвалида я не встречал.
И больше никогда не видел лицо со шрамами, выше телогрейки без рукавов, утыканной рядами иголок на продажу. Иголок после орденов.

***************************************
Теперь известно, что в конце сороковых годов, наиболее изуродованных инвалидов, разбросанных Войной по стране (безногих, безруких и подобных, смущавших взоры обывателей), советское правительство вывезло из больших городов. Для Ленинградских инвалидов местом высылки был назначен остров Валаам, в центре Ладожского озера.

Когда я уже взрослым впервые попал туда с экскурсией на теплоходе, на пристани нас встречали несколько безногих людей, на маленьких квадратных дощечках, с колёсиками, прибитыми снизу. Они пытались продать пассажирам корзинки собственного плетения.

Но экскурсанты, в основном, пробегали мимо. Они спешили проселочной дорогой через лес посмотреть великолепный Собор с входом из черного гранита и колоннами из гранита розового, с куполом, который к тому времени ещё сохранил дореволюционную позолоту, как вчерашнюю. Спешили приобщиться к искусству, к вечной красоте, пробегая мимо живого нищего уродства.
Наверное, никому из них не приходилось слышать в детстве из уст инвалида:
- Ты не бойся меня!

1954-2014г.

6.

Геннадий постоянно выглядел как настоящий ботаник. Кривые вечно помятые очки, рубашка не по размеру большая, и галстук с папиного гардероба. Штаны всегда натягивались выше пупка, так что при ходьбе виделись носки. Все чисто выстиранное и гладко выглаженное. Прическа уложенная самым деревенским стилем. Мало того внешность но и повадки выдавали все ботаническое. Разговаривая очень вежливо, он мне всегда напоминал кролика из советского мультфильма «Винни Пух и все все все».

…А еще у Геннадия был мощный удар правой. Настолько мощный, что было трудно устоять, даже если удар удалось заблокировать плечом или рукой. Если прямой удар приходился в корпус, то по телу начинала расходиться тупая не выносимая боль, дыхание сбивалось. Ну а если удар пришелся в голову, то это был уже нокаут, который называют «кто выключил свет?». Я бы не сказал, что Геннадий был фанатом спорта. Тренировался он ровно столько, сколько каждый подросток со двора. Некоторое время ходил на бокс. Где ему скорректировали удар. От этого его движение рукой при ударе было точное, мощное и заточенное как удар самурая мечом.

Сила физическая была, у него я так предполагаю, от природы. Он мог подтягиваться на перекладине до самого пупка, быстро и много. От этого руки у него были как две бетонные сваи. Армрестлинг он выигрывал везде и всегда.

Но самое главное это то, что у Геннадия был дух древнего викинга. Воина, храбрости не занимать. Он не пасовал ни перед кем. Особенно если дело касалось его друзей. Это такой товарищ, который стоит десяти, как пел Высоцкий. И если его или меня кто-то оскорбил нечаянно на улице, то он магическим образом превращался из ботаника в человека очень страшного. Вспомните мальчика Джимми, из острова сокровищ, который по утрам делает зарядку и очень любит маму. Глаза наливались кровью и делались узкими, губы сжимались тонкой линией, а нижняя челюсть чуть выходила вперед. В этакие моменты он шел как бульдозер, и сносил все, что было на пути. Единственный физический недостаток в этот момент было слабое зрение. Он щурился, смотрел куда бить, и шел. Останавливался, щурился и шел дальше. Этакий крот – боксер.

Вот такое вот не сочетание внешности внутреннего мира, всегда толкало Геннадия в разные истории.

Однажды Геннадий ехал на работу. Как всегда комплект – очки, галстук, короткие брюки и портфель в руке. Вот в таком виде он стоял на остановке и ждал маршрутку. А надо сказать что маршрутки, у нас, это наш национальный колорит. Экипаж состоит из водителя, и кондуктора который собирает деньги за проезд. В часы пик, на центральной остановке съезжаются все маршрутки, из открытых дверей высовываются кондуктора, и начинают зазывать пассажиров, громко и непонятно выговаривая весь маршрут. Это реально круче, чем аукцион Сотбис. Голоса разных тонов и октав, на перепев друг другу. Если останавливаются две маршрутки одного направления, это уже дуэль, где кондуктора начинают кричать что осталось два только два свободных места. Это не что иное, как last deal или final offer. Кондуктора, попадаются разные, некоторые бывают очень вежливыми, а некоторые очень наглыми. Наглые это те, которые продолжают зазывать клиентов, даже не смотря на то, что посадочных мест уже нет.

Возвращаемся к Геннадию, который стоит на остановке. Так вот, когда подъехала маршрутка, и Геннадий залез в нее. Только тогда он понял, что мест свободных не было. Все стояли как селедка в бочке, и кондуктор, чувствуя свое превосходство над ситуацией, вел себя по-хамски. Я точно не знаю, что он сказал Геннадию, но это было что-то не приличное и обидное. Геннадий вылез из маршрутки злой и щурившимися глазами запомнил номер. Было не ясно, что конкретно он задумал, но было понятно, что так он это не оставит. Он простоял на высаженном месте некоторое время, как увидел друга, который ходил вместе с ним, когда то, на бокс. План был ясен. Они сели на другую маршрутку с таким же номером и поехали до конечной остановки, где маршрутки освобождаются и немного погодя заходят на второй рейс.

На конечной остановке они простояли около трех часов. Каждый раз, когда его друг тянул его бросить это дело, он вспоминал слова брошенные кондуктором и снова, поджав губы, смотрел вдаль дороги, откуда должна была прийти та злосчастная маршрутка. Так они стояли, как вдруг на горизонте появилась она. Когда все пассажиры вылезли, Геннадий подошел к водителю, и тот узнал ботаника. Водитель маршрутки реально недооценил человека, и таким небрежным видом приказал Геннадию и его товарищу сесть в маршрутку. Все четверо, поехали в пустырь. Ехали далеко и долго. Водитель, щуря глаза, посматривал в зеркало, как бы устрашая Геннадия. В этот момент у него стал как у настоящего ботаника.

Приехали в абсолютно безлюдное место, куда в фильмах привозят закапывать трупы. Водитель остановил маршрутку, резко вылез и твердым шагом направился к пассажирской двери, громко говоря вслух, что он сейчас сделает с этим маменькиным сыночком. Геннадий тоже успел выйти. Понимая, что поговорить по-человечески не получится, он, резко схватив за голову водителя двумя руками, и лбом вышиб ряд передних зубов. В этот момент, вылез из машины, ничего еще не подозревающий кондуктор. Геннадий, тут же повернулся, и, как говорится, выключил свет кондуктору. Наверное, у кондуктора было ощущение, что он вылез из маршрутки в некуда. В мрак. В бездну. Все представление заняло не больше пяти секунд. Даже его друг не сразу понял что произошло.

Прошло некоторое время, водитель сидел на земле и трогал свои шатающиеся зубы и плевался. Ну, никак он не мог ожидать такое от такого ботаника. Потом вдруг резко встал, и, сказав, что вы все трупы, сел в маршрутку и резко уехал в сторону города, оставив Геннадия, его товарища, и кондуктора который постепенно снова начинал видеть белый свет. Сказал он это очень серьезно, но сильно шепелявя. Поэтому его слова звучали больше смешно, чем страшно.

Так они стояли в пустыре, далеко за чертой города, и не знали что делать. Кондуктор пришел полностью в себя, заныл, и стал обзывать своего напарника плохими словами. Он вдруг полностью перешел на сторону Геннадия, который к этому времени уже остыл, и, прижав палец к губам, думал, что делать дальше. Думал с очень глупым видом. Кондуктор, я так предполагаю, боялся теперь Геннадия еще больше, так как не знал, чего ожидать от такого оборотня.

Прошло еще около получаса, как на горизонте появилась пыль. Еще чуть погодя, они разглядели, как к ним перегоняя друг друга, едут три маршрутки. Когда маршрутки дрифтуя остановились, и из них высыпалось около пятнадцати человек. Как потом выяснилось, все они были водителями маршруток, которых собрал беззубый водитель, что бы отомстить обидчику. Надо отдать должное им, ведь сплоченность это очень хорошее качество. Так водители быстро выбежали и обступили Геннадия, его товарища и кондуктора, который постепенно выполз из круга. Они начали плотно обступать двоих, и агрессивно подавали знак, что собираются разделаться самыми жестокими методами. Тогда друга Геннадия, очень опытный в таких делах специалист, расставил руки и громко заявил, что если будут бить не честно, то есть толпой одного человека, то он напишет заявление. Номера маршруток запомнить не трудно. Отвечать придется по любому.

Это их остановило. Было решено. Геннадий будет драться со всеми, но по очереди. Так в круг вытолкнули самого здорового и огромного водилу. Сцена, ну прям из кинофильма, про каратистов. Товарищ очень грамотно держался за спиной у Геннадий не давая возможность нанести ему удар с сзади. Сам же Геннадий понял, что встретился очень серьезным соперником. Но плюс в том, что соперник жирный. Поэтому оценив ситуацию, первые пять минут он просто бегал вокруг него. Порхал как Мохаммед Али. Делалось это для того что бы заставить толстяка устать. Толстяк подумал, что Геннадий просто боится, и, потеряв бдительность, перешел в наступление. Это и ждал Геннадий. Резким ударом в солнечное сплетение, заставило толстяка остановиться и побледнеть. Толстяк вдруг заявил сдавленным голосом, что лучше перейти к конструктивной беседе, а жестокость и физические расправы это прошлый век. Ну, прям хоть футболку на него надевай с надписью «Мы против насилия». Толстяк был растерян. Больше драться он не хотел, а просто держался за грудь. Но так же боялся потерять авторитет среди своих коллег, поэтому он начал убедительно настаивать на мировом разрешении конфликта. Остальные водители после этого не решались выходить в середину круга, где стоял Геннадий-ботаник. Водители отошли в сторону, и стали советоваться время от времени посматривая на Геннадия, который опять стоял и думал. Больше всех кричал Беззубый, который ну ни как не хотел решать конфликт мировым путем. Губы его к тому времени распухли, зубы кровоточили, и говорил он от этого очень смешно, шепелявя и шлепая губами.

После долгих переговоров было решено отвезти Геннадия, к одному подпольному криминальному авторитету, который приходился дальним родственником одному из водителей. Он должен был решить все по понятиям и дать конечный вердикт.

Все молча, расселись по маршруткам, и поехали к этому авторитету.

Смеркалось. Они подъехали к какому-то дому, водители вышли из маршрутки и постучали в дверь. Геннадий и его друг остались сидеть в машине. Через некоторое время в дверь вышел мужчина средних лет, с накинутым на плечи пиджаком. С ним все очень уважительно поздоровались. Говорил Беззубый. Он очень эмоционально рассказывал, как некто жестоко избил его, кондуктора, а потом избил самого здорового, который продолжал держаться за грудь, и все наперебой поддакивали о зверской силе Геннадия. Человек в пиджаке слушал. Потом медленно направился к маршрутке.

Он заглянул в маршрутку и посмотрел на Геннадия, который сидел, выпрямив спину, сжав колени. На коленях он держал портфель и сжимал ручку двумя руками. Он посмотрел на мужчину в пиджаке, поправил пальцем очки и с наивным видом произнес – Добрый вечер.

Мужчина в пиджаке был готов увидеть беглого зека, вдвшника, или огромного бандита с толстой шеей и шрамами на лице, но только не Геннадия. Он опешил. Он, молча, поздоровался в ответ, кивком головы, потом опустил голову, и, подумав секунду, повернулся к толпе водителей, и, показывая пальцем на Геннадия сказал, что если они еще раз привезут на разборки вот такого ботаника, то он лично сам каждому выбьет зубы как этому водиле, и показал пальцем на Беззубого.

-Как могло получиться, что пятнадцать человек не смогло справиться с одним…, - Он не знал, как правильно назвать Геннадия - Вы мне еще бабу привезите на разборки!

Он сплюнул и зашел домой. Это было окончательное слово, которое обычно не оспаривалось. Все расселись снова по маршруткам с очень виноватым видом. Беззубый не выдержал и заревел. Он не знал что делать. Он говорил, что Геннадий поступил жестоко и нечестно. Но как остальные водители начали напоминать ему о том, что сказал авторитет. Писать заявление на человека, с которым не смогли справиться пятнадцать человек, было ниже достоинства. Их бы засмеяли в отделе, как только туда вошел бы Геннадий. Поэтому все плавно перешли на сторону Геннадия и стали говорить, что он прав. Не надо грубить пассажирам и вести себя по-хамски.

Так, к вечеру, Геннадий возвращался домой, где я его и встретил. Он нехотя рассказал всю историю. На лбу у него святилась маленькая шишка, это были следы от зубов.

7.

История нью–йорского таксиста

Один из таксистов Нью–Йорка написал у себя на странице Facebook:

Я приехал по адресу и посигналил. Прождав несколько минут, я посигналил снова. Так как это должен был быть мой последний рейс, я подумал о том чтобы уехать, но вместо этого я припарковал машину, подошёл к двери и постучал... "Минуточку" — ответил хрупкий, пожилой женский голос. Я слышал, как что–то тащили по полу.

После долгой паузы, дверь открылась. Маленькая женщина лет 90 стояла передо мной. Она была одета в ситцевое платье и шляпу с вуалью, как будто из фильмов 1940–х годов. Рядом с ней был небольшой чемодан. Квартира выглядела так, будто никто не жил в ней в течение многих лет. Вся мебель была покрыта простынями. Не было ни часов на стенах, ни безделушек, ни посуды на полках. В углу стоял картонный ящик, наполненный фотографиями и стеклянной посудой.
"Вы бы не помогли мне отнести мою сумку в машину?" — сказала она. Я отнес чемодан в машину, а затем вернулся, чтобы помочь женщине. Она взяла меня за руку, и мы медленно пошли в сторону автомобиля.
Она продолжала благодарить меня за мою доброту. "Это ничего" — сказал ей я — "Я просто стараюсь относиться к моим пассажирам так, как я хочу, чтобы относились к моей матери."
"Ах, ты такой хороший мальчик" — сказала она. Когда мы сели в машину, она дала мне адрес, а затем спросил: "Не могли бы вы поехать через центр города?".
"Это не самый короткий путь" — быстро ответил я...
"О, я не возражаю" — сказала она — "Я не спешу. Я отправляюсь в хоспис..."
Я посмотрел в зеркало заднего вида. Ее глаза блестели. "Моя семья давно уехала" — продолжала она тихим голосом — "Врач говорит, что мне осталось не очень долго."
Я спокойно протянул руку и выключил счетчик.
"Каким маршрутом вы хотели бы поехать?" — спросил я.
В течение следующих двух часов, мы проехали через город. Она показала мне здание, где она когда–то работала лифтером.
Мы проехали через район, где она и ее муж жили, когда они были молодоженами. Она показала мне мебельный склад, который когда–то был танцевальным залом, где она занималась будучи маленькой девочкой.
Иногда она просила меня притормозить перед конкретны здания или переулком и сидела уставившись в темноту, ничего не говоря.
Позже она вдруг сказала: "Я устала, пожалуй, поедем сейчас."
Мы ехали в молчании по адресу, который она дала мне. Это было низкое здание, что то вроде маленького санатория, с подъездным путём вдоль не большого портика.
Два санитара подошли к машине, как только мы подъехали. Они были бережны, помогли ей выйти. Они, должно быть, ждали её. Я открыл багажник и внёс маленький чемодан в дверь. Женщина уже сидела в инвалидной коляске.
"Сколько я вам должна?" — спросила она, достав сумочку.
"Нисколько" — сказал я.
"Вы же должны зарабатывать на жизнь" — ответила она.
"Есть и другие пассажиры" — ответил я.
Почти не задумываясь, я наклонился и обнял её, она держала меня крепко.
"Ты дал старушке немного счастья" — сказала она — "Благодарю тебя".
Я сжал ее руку, а затем ушёл.. За моей спиной дверь закрылась, Это был звук закрытия еще одной книги жизни...
Я не брал больше пассажиров на обратном пути. Я поехал, куда глаза глядят, погруженный в свои мысли. Для остальных в тот день, я едва мог разговаривать. Что если бы этой женщине попался рассерженный водитель, или тот, кому не терпелось закончить свою смену? Что, если бы я отказался от выполнения её просьбы, или посигналив пару раз, я затем уехал?..
В конце, я хотел бы сказать, что ничего важнее в своей жизни я ещё не делал. Мы приучены думать, что наша жизнь вращается вокруг великих моментов, но великие моменты часто ловят нас врасплох, красиво завернутые в то, что другие могут посчитать мелочью...

8.

Директор авиакомпании выговаривает командиру корабля:
- Я хотел бы, чтобы вы впредь выбирали слова, когда
общаетесь с пассажирами.
- А что случилось?
- На днях, заходя на посадку, вы сказали пассажирам
в микрофон: "Прежде чем мы приземлимся, я хотел бы
воспользоваться случаем и попрощаться со всеми".

9.

Директор авиакомпании выговаривает командиру самолета:
- Я бы хотел, чтобы вы впредь выбирали слова, с которыми вы обращаетесь к
пассажирам.
- А что случилось?
- На днях, заходя на посадку, вы сказали пассажирам в микрофон: "Прежде чем мы
приземлимся, я хотел бы воспользоваться случаем и попрощаться со всеми".