базар котором → Результатов: 3


1.

Войну мы встретили в Луге, где папа снял на лето дачу. Это 138 километров на юго-запад от Ленинграда, как раз в сторону немцев. Конечно же, войны мы не ожидали. Уехали мы туда в конце мая. 15 июня сестренке Лиле исполнился год, она уже ходила. Мне – семь. Я её водил за ручку. Было воскресенье. Утром мы с мамой отправились на базар. Возвращаемся – на перекрестке перед столбом с репродуктором толпа. Все слушают выступление Молотова.

Буквально через месяц мы эту войну «понюхали». Начались бомбежки, артобстрелы… На улице полно военных… У меня про это есть стихи. Прочту отрывок.

Летом сорок первого решили,
Что мы в Луге будем отдыхать.
Папа снял там дачу. Мы в ней жили…
Если б знать нам, если б только знать…
Рёв сирен, бомбёжки, артобстрелы, -
Вижу я, как будто наяву.
Лилечку пытаюсь неумело
Спрятать в щель, отрытую в саду.
Как от немцев вырваться успели
Ночью под бомбёжкой и стрельбой?
Вот вокзал «Варшавский». Неужели
Живы мы, приехали домой?

Из Луги в Ленинград мы уехали буквально на последнем поезде.

В Ленинграде мама сразу пошла работать в швейное ателье – тогда вышло постановление правительства, что все трудоспособные должны работать. В ателье они шили ватники, бушлаты, рукавицы – всё для фронта.

Папа работал на заводе заместителем начальника цеха. Август, наверное, был, когда его призвали. На фронт он ушел командиром пехотного взвода. В конце октября он получил первое ранение. Мама отправила меня к своей сестре, а сама каждый день после работы отправлялась к отцу в госпиталь. Лилечка была в круглосуточных яслях, и мы её не видели до весны.

Госпиталь вторым стал маме домом:
Муж – работа – муж, так и жила.
Сколько дней? Да две недели ровно
Жил тогда у тёти Сони я.

Второй раз его ранили весной 42-го. Мы жили на Васильевском острове. В «Меньшиковском дворце» был госпиталь – в семи минутах ходьбы от нашего дома. И мама меня туда повела.

Плохо помню эту встречу с папой.
Слезы, стоны крики, толкотня,
Кровь, бинты, на костылях солдаты,
Ругань, непечатные слова…

В 1 класс я пошел весной 42-го в Ленинграде. Всю зиму школы не работали – не было освещения, отопления, водоснабжения и канализации. А весной нас собрали в первом классе. Но я уже бегло читал, и мне было скучно, когда весь класс хором учил алфавит. Писать учиться – да – там начал. Потому что сам научился не столько писать, сколько рисовать печатные буквы. И запомнился мне томик Крылова.

«Крылов запомнился мне. Дело было в мае,
Я с книжкой вышел на «Большой» и сел читать
И вдруг мужчина подошёл и предлагает
Мне эту книжку интересную - продать.
Я молчу, растерян и не знаю,
Что ответить. Он же достаёт
Чёрствый хлеб. Кусок. И улыбаясь
Мне протягивает чуть не прямо в рот.
Дрогнул я, недолго упирался.
Он ушёл, а я меж двух огней:
Счастье - вкусом хлеба наслаждался,
Горе - жаль Крылова, хоть убей».

У мамы была рабочая карточка. С конца ноября её полагалось 250 граммов хлеба. И мои 125 граммов на детскую карточку.

Мама вечером приходила с работы – приносила паек. Я был доходягой. Но был поражен, когда одноклассник поделился радостью, что его мама умерла, а её хлебные карточки остались. Поступки и мысли людей, медленно умирающих от ужасающего голода нельзя оценивать обычными мерками. Но вот эту радость своего одноклассника я не смог принять и тогда.

Что там дальше было? Хватит стона!
К нам пришло спасение – весна!
Только снег сошёл – на всех газонах
Из земли проклюнулась трава.
Мама её как-то отбирала,
Стригла ножницами и – домой,
Жарила с касторкой. Мне давала.
И я ел. И запивал водой.

Лиля была в круглосуточных яслях. Их там кормили, если можно так сказать. Когда мы перед эвакуацией её забрали, она уже не могла ни ходить, ни говорить… Была – как плеть. Мы её забрали в последний день – сегодня вечером надо на поезд, и мы её взяли. Ещё бы чуть-чуть, и её саму бы съели. Это метафора, преувеличение, но, возможно, не слишком сильное преувеличение.

Сейчас опубликованы документальные свидетельства случаев канибализма в блокадном Ленинграде. А тогда об этом говорили, не слишком удивлялясь. Это сейчас мы поражаемся. А тогда… Голод отупляет.

В коммуналке нас было 12 семей. И вот представьте – ни воды, ни света, ни отопления… Печами-буржуйками обеспечили всех централизовано. Их изготавливали на заводе, может быть и не на одном заводе, и раздавали населению. Топили мебелью. Собирали деревяшки на улице, тащили что-то из разрушенных бомбежками и артобстрелами домов. Помню, как разбирали дома паркет и топили им «буржуйку».


Эвакуация

А летом 42 года нас эвакуировали. Единственный был узкий коридор к берегу Ладоги, простреливаемый, шириной два километра примерно. Привезли к берегу.

«На Ладоге штормит. Плывет корабль.
На палубе стоят зенитки в ряд.
А рядом чемоданы, дети, бабы.
Они все покидают Ленинград.
Как вдруг – беда! Откуда не возьмись
Далёкий гул фашистских самолётов.
Сирена заревела. В тот же миг
Команды зазвучали. Топот, крик.
И вот уже зенитные расчёты
Ведут огонь… А самолёт ревёт,
Свист бомб, разрывы, детский плач и рёв.
Недолго длился бой, минут пятнадцать.
Для пассажиров – вечность. Дикий страх
Сковал людей, им тут бы в землю вжаться,
Но лишь вода кругом. И на руках
Детишки малые. А рядом - взрывы.
Летят осколки, смерть неумолимо
Всё ближе, ближе. Немцы нас бомбят
И потопить корабль норовят.
…Фашистов отогнали. Тишина.
И мама принялась … будить меня.
Я крепко спал и ничего не видел.
Со слов её всё это написал.
А мама удивлялась: «Как ты спал?»

Потом – поезд. Целый месяц мы в теплушке ехали в Сибирь. Каждые 20-30 минут останавливались – пропускали встречные поезда на фронт. Обычно утром на станции к вагонам подавали горячую похлебку. Иногда это была фактически вода. Днем выдавали сухой паек. Но мы все страдали диареей – пищеварительная система после длительного голода плохо справлялась с пищей. Поэтому, как только остановка, благо они были частыми, мы все либо бежали в кусты, либо лезли под вагоны. Было не до приличий.


В Сибири

Приехали в Кемеровскую область. Три дня жили на станции Тяжин – ждали, когда нас заберут в назначенную нам для размещения деревню. Дорог – нет. Только просека. Приехали за нами на станцию подводы.

Деревня называлась Воскресенка.
Почти полсотни стареньких домов.
Была там школа, в ней библиотека,
Клуб, пара сотен баб и стариков.
Начальство: сельсовет и председатель -
Владимир Недосекин (кличка – «батя»),
Большая пасека, конюшни две,
Свинарник, птичник, ферма на реке.
Я не могу не вспомнить удивленья
У местных жителей, когда они
Узнали вдруг, что (Боже, сохрани!)
Приехали какие-то… евреи.
И посмотреть на них все к маме шли,
(Тем более, к портнихе). Ей несли
Любые тряпки, старые одежды,
Пальто и платья, нижнее бельё.
Всё рваное. Несли его с надеждой:
Починит мама, либо перешьёт.
Купить одежду было невозможно,
Но сшить чего-то – очень даже можно.

Вокруг деревни – тайга, поля… Речка Воскресенка. Ни телефона, ни электричества, ни радиоточки в деревне не было. Почту привозили со станции два раза в месяц. В Воскресенку я приехал доходягой. Примерно за месяц отъелся.

«Соседи удивлялись на меня,
Как целый котелок картошки
Съедал один…»

Мама была потомственная портниха. С собой она привезла швейную машинку Зингер. И на этой машинке обшивала весь колхоз. Нового-то ничего не шила – не с чего было. Ни у кого не было и неоткуда было взять отрез ткани. Перешивала, перелицовывала старые вещи. Приносили тряпки старые рваные. Мама из них выкраивала какие-то лоскуты, куски – что-то шила. Расплачивались с ней продуктами. Ниток мама много взяла с собой, а иголка была единственная, и этой иголкой она три года шила всё подряд. Когда обратно уезжали – машинку уже не повезли. Оставили там. А туда ехали – отлично помню, что восемь мест багажа у нас было, включая машинку. Чемоданы, мешки…

В Воскресенку мы приехали в августе, и меня снова приняли в первый класс. Но, поскольку я бегло читал, писать скоро научился, после первого класса перевели сразу в третий.

В то лето в Воскресенке поселились
Четыре ленинградские семьи.
И пятая позднее появилась -
Немецкая, с Поволжья. Только им
В отличие от нас, жилья не дали.
Они не то, что жили – выживали,
В сарае, на отшибе, без еды.
(Не дай нам Бог, хлебнуть такой беды.)
К тому же, мать детей – глава семейства
На русском языке – ни в зуб ногой.
И так случилось, с просьбою любой
Она шла к маме со своим немецким.
Ей мама помогала, как могла…
Всё бесполезно… Сгинула семья.
Не скрою, мне их очень жалко было…
Однажды немка к маме привела
Сыночка своего и попросила
Устроить в школу. Мама с ней пошла
К соседу Недосекину. Тот долго
Искал предлог, но, видя, нет предлога,
Что б немке отказать, он порешил:
«Скажи учителям, я разрешил».
И сын учился в том же первом классе,
В котором был и я. Но вдруг пропал.
Его никто, конечно, не искал.
Нашёлся сам… Конец их был ужасен…
От голода они лишились сил…
Зимой замёрзли. (Господи, прости!)…


Победа

Уже говорил, что связь с внешним миром у нас там была раз в две недели. Потому о Победе мы узнали с запозданием:

Немедленно всех в школу вызывают.
Зачем? И мы с друзьями все гадаем:
Какие ещё срочные дела?
«Что?», «Как?» Победа к нам пришла!
Нет, не пришла - ворвалась и взорвалась!
Учительница целовала нас
И строила по парам каждый класс,
Вот, наконец, со всеми разобралась,
«Ты – знамя понесёшь, ты – барабан,
Вперёд, за мной!» А где–то, уж баян
Наяривает. Бабы выбегают,
Смеются, плачут, песни голосят,
Друг друга все с победой поздравляют.
И - самогонку пьют! И поросят
Собрались резать. В клубе будет праздник!
Сегодня двадцать третье мая!... Разве
Девятого окончилась война!?
Как долго к нам в деревню почта шла...»

С Победой – сразу стали думать, как возвращаться домой. Нужно было, чтобы нас кто-то вызвал официально. Бумага от родственников - вызов – заверенный властью, райсоветом.

От маминого брата пришла из Ленинграда такая бумага. Нам разрешили ехать. На лошади мой друг и одноклассник отвез нас в Тяжин. Довез до станции, переночевал с нами на вокзале, и утром поехал обратно. Сейчас представить такое – 11-летний мальчик на телеге 30 километров один по тайге… А тогда – в порядке вещей… И я умел запрягать лошадь. Взять лошадь под уздцы, завести её в оглобли, упряжь надеть на неё… Только у меня не хватало сил стянуть супонью хомут.

А мы на станции ждали теплушку. Погрузились, и недели две, как не больше, ехали в Ленинград.

Вернулись – мама пошла работать в ателье. Жили мы небогато, прямо скажем, - голодно. Поэтому после 7 класса я пошел работать на часовой завод. Два года работал учеником, учился в вечерней школе. На третий год мне присвоили 4 разряд. Но впервые после Победы я досыта наелся только в армии, когда после окончания вечерней школы поступил в Артиллерийское военное техническое училище. Дальше – служба, военная академия, ещё служба, работа «на оборонку», развал страны… - но это уже другая история.

А стихи начал писать только лет в 50. Сестра попросила рассказать о своем и её детстве, о блокаде, о войне, о том, чего она не могла запомнить в силу малого возраста - ответил ей стихами.

***

Рассказал - Семен Беляев. Записал - Виктор Гладков. В текст включены фрагменты поэмы Семена Беляева "Ленинградская блокада".

2.

ПЕРВЫЙ ГОРОД МИРА

Прилетели на день в командировку в Ростов-на-Дону.
По городу нас возил очень серьёзный человек на «девятке»
По его поведению, сразу было понятно, что должность у этого таксиста как минимум – федеральный министр, а такси – это просто его хобби. Причём, по надменному выражению лица, было видно, что это хобби ему совсем не нравится.
Главной задачей таксиста было – поразить воображение этих заезжих москвичей, то есть нас. Поэтому федеральный министр на каждом перекрёстке ставил точки над «i»:

- А вот это рыбный базар. Из всех рыбных базаров в мире, он самый крутой.

Мы не спорили, а сразу соглашались. Как же с министром спорить?

- А это ресторан, в нём сейчас ремонт, но именно, конкретно по кухне, он самый крутой в России. Нигде такой кухни нет. Там родственник моей жены, шеф-поваром работает. Так, что знаю о чём говорю, поверьте мне.

Мы тут же поверили.
На перекрёстке, по «встречке» нас объехал крутой, чёрный Мерседес. Министр поморщился и сказал:

- А, кстати, я тут недавно вычитал рекорд из книги рекордов Гиннесса, что, короче, Ростов – это город, в котором больше всего Мерседесов в мире.

Мы готовы были поверить чему угодно, но, когда так, не напрягаясь, оскорбляют наш интеллект, тут уж никак нельзя было робко не возразить:

- Извините, но, скажем, в Лондоне, примерно десять миллионов человек, и среди них много очень богатых, да и Мерседесы они любят не меньше, чем в Ростове. Так, что вряд ли Ростов на первом месте в мире по количеству Мерседесов. Тем более, что есть ещё: Берлин, Мюнхен, Кувейт, Рияд, наконец.
- А… ну, точно, вспомнил, не во всём мире, а во всей России.
- Ну, на этот счёт нас тоже терзают смутные сомнения. В Ростове около миллиона человек, а в Москве около двадцати. И вряд ли любой средний ростовчанин богаче среднего москвича в двадцать раз. Может, всё же, в книге рекордов Гиннесса, Ростов, самый второй город в России по количеству Мерседесов?

Министр очень обиделся на такое предположение и ответил:
- Никакой не второй, а самый первый, я хорошо помню. Вы мне ещё за Ростов будете рассказывать. А, точно, вспомнил – в Ростове больше всех в мире Мерседесов с ростовскими номерами. Вот.

На том и сошлись…

3.

Дачное товарищество брало воду у соседнего товарищества. Но их старенькая скважина воды стала давать все меньше и меньше и они уведомили соседей, что через пару месяцев трубу перекроют. А как жить без воды? Ведь под словом дача у россиян в реальности скрывается надел интенсивного земледелия и без полива тут никак. Поэтому решили срочно бурить свою. Наняли специалистов, те воду нашли прямо под территорией товарищества. И единственная проблема оказалась в том, что участок на котором будет скважина со всей своей инфраструктурой, придется изымать в пользу дачного сообщества. А денег на компенсацию за сию конфискацию нет. Все что с дачников наскребли плюс еще и кредит, все пошло на скважину. Председатель с замом после недолгих раздумий решили «бросить под танк» бабулю лет восьмидесяти. С ней проблем не должно быть никаких, посчитали они. Отослали ей извещение о изъятие участка без всякой компенсации и занялись самым важным.

А самым важным этапом всей этой эпопеи была встреча с государственным инспектором, поскольку без его разрешения проводить никакие работы нельзя. Пригласили. Собрали по этому поводу расширенное правление человек где-то 35, ждут. А тут эту бабку принесло. Начальство стало выкручиваться, вы мол если недовольны решением, то соберем общее собрание, там все и обсудим, а сейчас не время. А бабушка ситуацию уже прекрасно поняла, к моменту когда собрание соберется, скважину уже пробурят и участка у нее считай не будет. И компенсацию тоже не выпросишь, в закромах товарищества минуса. О чем она им без обиняков и заявила.

А затем достала из портфельчика папочку, поправила жакет и четким голосом произнесла: «Но я здесь не для обсуждения своих личных проблем».
Народ переглянулся, явно не понимая о чем это она. А бабулька, сделав небольшую паузу добавила: «Я и есть тот самый чиновник, без подписи которого никто бурить вам скважину попросту не сможет. И я жду от вас все положенные документы по перечню который вы получили подавая заявление».

Сказанное произвело эффект разорвавшейся бомбы, причем бомбы психотропной. Поскольку сделало всем присутствующим такие идиотские лица, каких не бывает даже у настоящих идиотов.

Пока бабуля оказавшаяся инспектором проверяла бумаги, толпа вывалила на улицу и стала нервно обсуждать ситуацию. Пришли к мнению, что эта старая карга ничего не подпишет, будит пить их кровь и скважине не бывать до второго пришествия. И что же теперь делать? Так и осталось вопросом без ответа. Народ негодовал, но понимал, что виноваты, в принципе, они сами. И сейчас заслуженно огребут по самые помидоры.

Прервала их дискуссию, превратившуюся к этому моменту в базар, бабушка-инспектор. попросив внимания произнесла: «Я ознакомилась со всеми бумагами. Вами собраны все необходимые документы с соответствующими подписями и печатями. В связи с чем сообщаю, что я завизировала разрешение на бурение скважины. Ваша подрядная организация может приступать к работам хоть завтра. У меня все. До свидания».

Говорят бомба два раза в одну воронку не падает, но это ,наверное, обычная, а психотропная падает. Опять шок, опять эти глупейшие лица... Была стопроцентная уверенность, что продолжение будет иным. Что бабка им покажет Кузькину маму. А чтобы человек поступил честно, имея возможность жестко ответить им за их абсолютно несправедливый поступок, исключительно в целях обороны, такого точно не ждал никто.

Бабуля скрылась за поворотом, подписанные бумаги лежали на столе. Со словами: «неправы мы», сказанные кем-то, у народа начала просыпаться совесть.
Участок под изъятие переголосовали, без надела оказался зам председателя.