151
Я сидел и пил пиво. С падлой-воблой, если быть точным. С ракообразными, а равно и с фисташками-хуяшками-кириешками не очень. Не по-русски это ни хуя, заявляю как на духу!
А тут – берёшь её, падлу, тщательно об стол отмудохаешь, чтобы чистилась лучше; голову в сторону, шкурку – в другую, потроха удалишь, тщательно икорку отсепарировав, рёбрышки – первым делом обсасываешь, смакуешь; спинку, лоснящуюся от жирка - уже потом, когда литраж полторашки ближе к «экватору» подходит. Некоторые эстеты ещё и пузырь на зажигалке жарят, но мне лично он как-то похуй.
Только собрался поссать, как в дверь раздался звонок. Я потопал открывать.
На пороге стояли унылый Колян и бодрый литр. Поразила меня даже не рожа Коляна, обычно светящаяся жизнерадостностью дауна, которому дали фантик от барбариски, а то, как он был прикинут: строгий чёрный костюм, белая рубашка… Но добил меня галстук-бабочка, смахивающий на горизонтально лежащие песочные часы, делающий Коляна похожим на лауреата нобелевки, трескающего канапе под шампанское «Moёt & Chandon» на приёме у шведского короля.
- Деградируешь, Серый… - резюмировал Колян результаты критического осмотра небритого меня и кухни, где газете, постеленной на столе в живописном беспорядке ещё находились зверски расчленённые остатки речной фауны, и сиротливо стояла пустая тара из-под «Очаковского». – Погряз в духовной нищете и бескультурье… - он с неудовольствием глянул в сторону магнитофона, который повизгивал голосом Самойленки:
«Ты была одна, в доме тишина,
Не работал даже телефон.
Мужа не было, не было отца,
Потому что все ушли на фронт.
Я пришел один, я пришел с войны,
Я лишился сил и загнал коня.
Поцелуй меня и обними,
И не гадай о том, кто я…»
|