На стрельбище сержант в испуге закричал на новобранца:

На стрельбище сержант в испуге закричал на новобранца:
- Прекратите огонь! Вы чуть не попали в нашего полковника!
- Надо же, первый раз стреляю, и чуть не уложил целого полковника. Разве это не
здорово?! - воскликнул молодой воин.

Аналог Notcoin - Blum - Играй и зарабатывай Монеты

чуть полковника целого уложил стреляю разве воин

Источник: vysokovskiy.ru от 2004-11-21

чуть полковника → Результатов: 13


1.

"Если у Вас нету дяди."

Я уже как то рассказывал о дяде моего отца (может кто читал истории про сестру Чойбалсана, Ландау, Германа Титова). Это был уникальный, добрейший, и выдающийся человек. Ушел на фронт в июне 1941-го вместе со всем своим курсом, служил фронтовым хирургом, дослужился до полковника и вышел в отставку. Потом почти 30 лет он проработал в ЦИТО и через его приемную и хирургический стол прошли десятки знаменитых Советских спортсменов, политиков, актеров, научных деятелей, итд. Кавалер разных орденов, лауреат всяческих премий, доктор наук, автор более 100 научных статей, нескольких монографий, с дюжины изобретений, итд, итп.

Как водится такие люди и дружат с людьми яркими и неординарными. Например он дружил с Ю.В. Никулиным (актер кино и цирка), c С.П. Капицей (учёный), и Е.А. Фёдоровым (врач 1-го отряда космонавтов). А ещё один его друг сыграл достаточно ключевую роль в истории моей семьи. Про него и речь пойдёт.

После института мой отец был призван дабы отдать 2 года на благо танковых войск CCCP в качестве комвзвода. Прошёл год, другой, до дембеля остались считаные недели и тут организовываются танковые учения. Наверное отец мог от них и отмазаться, ведь дембель на носу, но он человек очень ответственный, если Родина сказала надо, значит надо. Хоть это и было начало 70-х, он служил на Т-55. Тогда в их дивизии (кстати ей командовал Геннадий Маргелов - сын того самого Маргелова), все офицеры, от комвзвода то комбата должны были быть примером для призывников, так что ожидалось что все офицеры умеют отлично и водить танк и стрелять из танковой пушки.

Свои машины стояли на консервации, в коконах или полукоконах. А для учений пригнали танки из тех что гоняли на учения из полка в полк. И готовили их учениям не сами, а хрен знает кто. Танков было несколько и для учений сформировали группы из комвзводов, комрот, и комбатов для каждого танка. Отцу естественно не повезло и он попал в группу с своим комбатом, ротным и другим взводным. Каждый член группы должен был показать навыки как командир танка, механик-водитель, наводчик и заряжающий (т.е. после каждого "круга" все менялись местами и "должностью"). Задание простое - провести танк по местности, преодолеть какие-то препятствия и сделать несколько выстрелов из танковой пушки по мишеням. Учения начались, поехали.

Сначала отстрелялся комбат, потом ротный, потом очередь моего отца дошла. Тут он видит что тот кто готовил танк к учениям забыл поставить загородку которая блокирует откат пушки после выстрела (грубейшее нарушение безопасности). И главное этот танк кто-то допустил к учениям. Вот здесь получилась дилемма, кстати очень жизненная, если экстраполировать ситуацию. По правилам танк принимать в таком состоянии нельзя, но тогда надо останавливать учения, докладывать выше. А кому выше-то, комбат рядом. И главное и комбат и ротный уже приняли танк и отстрелялись. Получается что некий взводный, прямо перед дембелем, начинает права качать и выставлять вышестоящих нарушителями. Что он самый умный что-ли? То есть или надо идти на принцип, или просто тихонько принять танк и отстрелять свои несколько выстрелов. Он и выбрал последнее, за что и поплатился.

Сделал мой отец один выстрел, другой, и вот последний и последняя мишень. В пылу учений забыл он про неустановленную загородку и тут же был наказан. После выстрела пушка откатом ударила его в локоть правой руки. Пушка у Т-55 ого-го какая. И откат у неё тоже ого-го какой. И сносит пушка ему локоть напрочь. Вместо локтя месиво из жил, вен, костей, мяса, итд.

Что должен сделать человек? Наверное взвыть белугой, распихать всех и вся, и требовать чтобы его срочно везли в медсанбат. Что же делает он? Ему стыдно прекращать учения и он сжав зубы приткнулся к стенке. Тем более что при следующем круге ему надо быть командиром танка.

До сих пор не понимаю как он дотерпел до конца учений. И ещё больше не понимаю как он из танка вылез и даже виду не показал, руку как то лишь как то прикрыл. Вылез, но честь отдать может лишь левой рукой. Комполка "ты чего?" "Да там фурукнул вскрылся" отвечает. "Тю-тю какие мы нежные, ну иди до врача." Пошатываясь добрёл до врача, показал, тот в ужасе. Срочно вкатили обезболивающего и в машину, а там он и отрубился.

Привезли в медсанчасть. "Ни хера себе?" Как же тебя угораздило то?" Локоть орган очень непростой, оперировать его не каждый, даже опытный, хирург ортопед возьмётся, но армейских эскулапов это не смутило. Как то осколки костей вытащили, где могли зашили, где не могли бинт наложили, ну и всё "принимай Суоми красавица". Ну и койку в палате выделили естественно.

Операция прошла по принципу песни "слепили из того что было, а что было то и полюбишь." Что должен делать человек? Я бы "караул" кричал. Но отец просто пишет письмо домой левой рукой (он умеет) что "да дембель на носу, но я дома буду позже. Служба задерживает. Всё нормально."

"Всё нормально...???" Мать получает такое письмецо. Видит что писано левой рукой, дураков же нет. Она срывается и едет к нему в часть, благо это не далеко (900 км) и видит этот цирк. Вернее смотреть там особо не на что, большой бесформенный клубок. Она тут же сообщает что думает об отцовских чудачествах, о местных хирургах, требует снимки, отсылает их и звонит дяде в Москву. Тот заявляет "ситуация аховая, надо срочно ехать в ЦИТО, иначе может быть худо. На армейских "коновалов" надежды мало, им лягушку опасно доверить препарировать, не то что локоть. Как обычно лечат в армейских госпиталях он знает не понаслышке, недаром сам с 1941-го по конец 50-х погоны носил."

И тут мой отец начинает идти на принцип. "Это что такое, я сам виноват. Не доложил, принял танк, должен нести ответственность. И с чего это я, офицер СА, не должен доверять армейским врачам? Они что, клятву Гиппократа не давали? Плюс, ЦИТО это для гражданских, вот дембельнётся, тогда посмотрим." Мать на него орёт "ты что, не понимаешь, пока ты не восстановишься, хрен кто тебя на дембель отправит. А тут счёт на дни идёт, запустишь ситуацию - потеряешь правую руку. Кем ты будешь? Хочешь стать инвалидом в 24 года?" Но отец человек упрямый и принципиальный, переубедить очень тяжело. Мать о дилемме дяде сообщает и он успокаивает "Ах так, ждите звонка."

Прошло пару часов, время под вечер, кое кто из эскулапов уже начинает спиртик принимать, благо его много, да и любили они это дело. И тут звонок, слышится командный голос "Начальника госпиталя к телефону." А начальник военного госпиталя есть фигура неоднозначная. Ему сам чёрт не брат, помимо комдива его хрен кто "построить" может.

"Ну, и кто меня тут беспокоит в этот поздний час?" "С вами говорит Главный Хирург Советской Армии, генерал-полковник Александр Александрович Вишневский. Представьтесь по форме." Начальник госпиталя бы меньше охренел если бы в госпиталь прилетели марсиане и вымыли толчок. Он чуть не проглатывает трубку, падает со стула, потом встаёт, застёгивается на все пуговицы и рявкает "Здравия желаю товарищ Главный Хирург Советской Армии. Докладывает подполковник Х...." "Подполковник, у вас там лежит старший лейтенант Ш. Какого спрашивается чёрта не можете сделать нормальную операцию локтя. Если не умеете, так и скажите. Я в принципе готов сам вылететь с бригадой хирургов и показать как надо лечить Советских военнослужащих. Вам нужна помощь?"

Начальник госпиталя снова чуть не падает и единственное что он может вымолвить "Что вы товарищ генерал-полковник? Всё будет сделано в лучшем виде, я сам лично проконтролирую и буду оперировать." В ответ "Я буду регулярно звонить, будете давать мне лично отчёт."

У бедняги подполковника ступор. Можно пожалуй сравить если бы председателю захолустного колхоза позвонил лично товарищ Брежнев и предложил прибыть в качестве комбайнера и помочь при уборке ячменя, ибо без него не справляются. Он прибегает к отцу в палату и говорит "Мать честная, я только о такой должности как Главный Хирург Советской Армии краем уха слышал. А тут довелось лично пообщаться." Естественно отношение тут же меняeтся, врачи госпиталя собираются на консилиум и достают запыленные книги со студенческих времён. Всё что сделано распарывается, разбивается, снимается, и операцию переделывают заново. Ну а А.А. Вишневский (пусть земля будет ему пухом) периодически названивает и ему идут бодрые отчёты.

Но далее идёт всё как по знаменитому фельетону Жванецкого. "Оперируют они удачно, они выхаживать не могут." "Вы хотите что бы он оперировал хорошо, и ещё выхаживал ночами?" "Я хочу что бы он жил." "Так скажите спасибо что он оперирует хорошо." "За что спасибо, если я его хороню?" Ну а более конкретно, физиотерапия в Советской армии начала 70-х была почти не предусмотрена. И вообще на хрена без 5 минут гражданским человеком заморачиваться? Швы конечно почти зажили, но рука высохла и локоть всё равно комок. Рука практически бездействует.

Идyт предложения - "товарищ старлей, а давайте мы вам оформим группу инвалидности, пенсию, и вперед на гражданку. А дальше вы как нибудь сами." Отец опять идёт на принцип. Раз, я сам виноват. Два, никаких инвалидностей - сам придумаю терапию, для начала привяжите мне просто к руке гирю. Я придумаю упражнения. Ну и в гробу я видал вашу пенсию, у меня гражданская специальность есть. Оклад только выплатите что положено за звание и должность. И на дембель хочу, итак чуть ли не полгода лишних в СА." Такого расклада уж точно никто не ожидал, уволили на гражданку с превеликим удовольствием.

Отец действительно придумал себе упражнения. Сначала с килограмовой гирей, потом с 2, 3, 5 кг. Привязал намертво, с ней ходил, ел, спал, итд. И миллиметр за миллиметром вытягивал локоть и накачивал мышцы. Через год конечность стала похожей на руку. Через 2 уже её было не узнать, накачал её а ля Сталлоне. Ну а из всего опыта почерпнул полную бескомпромисную принципальность ко всему что касается техники безопасности. Так что окончилось всё можно сказать благополучно.

Всё это хорошо конечно. Даже замечательно. Но меня всё мучают вопросы. А что было бы если бы не А.А. Вишневский? А как же остальные сотни и тысячи обычных граждан и военнослужащих, у которых не было правильного "дяди"? Бесплатная медицина это вещь хорошая в теории, а вот на практике может быть потребитель имеет ровно то за что платит?

2.

Несколько лет назад я уже рассказывал здесь историю про моего деда, метиловый спирт и медаль "За оборону Сталинграда" (https://www.anekdot.ru/id/698611/).
Так вот про медаль, Сибирь и степь. И 229-ю стрелковую дивизию второго формирования.

Простите, будет много дат, но без этого не понять всю скоротечность происходящего. И ещё - будет несмешно.

Дальнейшие события восстановлены по рассказам деда и архивным документам.

Деда призвали не сразу. Сначала брали молодых, а он 1899 года рождения, ещё в Гражданскую успел повоевать.
Но в июле 1942-го и до него очередь дошла...

Первый раз 229-ю стрелковую дивизию полностью разбили под Вязьмой в октябре 41го. Осталось одно знамя, ящик с документами Особого отдела и повар (впрочем, за повара я не поручусь).
Дивизию формировали заново в г. Ишим Тюменской области из призывников Омска и Новосибирска 1921-23 гг.р.
Командиром назначили уже успевшего зарекомендовать себя в боях полковника Ф.Ф. Сажина.
В мае 42го дивизия прибыла в Нижний Новгород, получила оружие от сормовских рабочих и 10 июля отправилась эшелонами по маршруту Рязань-Тамбов-Саратов-Сталинград.
Людей катастрофически не хватало, поэтому личный состав продолжали добирать и по дороге.

Вот так 13 июля на станции Скопин Рязанской области и пересеклись пути моего деда и эшелона, на котором почти десять тысяч молодых здоровых сибиряков ехали на фронт.
15го июля прибыли в Ахтюбинск, это за Волгой, юго-восточнее Сталинграда, в тылы 64-й армии.
Даже не дали выйти из вагонов и сразу перенаправили к западу от Сталинграда, на станцию Цимлянск, на усиление т.н. "Сталинградского обвода".
Пока разворачивались - в Цимлянске уже были немцы. Пришлось начать выгружаться 16 июля на станции Котлубань, это чуть севернее Сталинграда.
И уже оттуда топать 150 км пешком на Запад, через степь. Без сухпайка и воды. Ну да, "в дороге кормить никто не обещал".
Со всем дивизионным хозяйством тащились пять дней.
23 июля вступили в бой у деревни на линии Суровкино-Осиновка с приказом перейти в наступление и отбить у немцев станицу Нижне-Чирская (ныне город Нижний Чир).
Ну, перешли, раз приказано. И тут же напоролись на шквальный огонь мотопехоты, самоходок, танков и непрерывную бомбёжку с воздуха.
Ровная как стол степь. Ни ложбинки, ни кустика... И молодые, необстрелянные ребята после пятидневного марша.
Окопались. Первые два дня отбивали все атаки, подбили 9 танков, уничтожили около 600 гитлеровцев.
А 25 июля стало особенно тяжело...
В пять часов утра полномасштабная артподготовка и авианалет. А потом попёрли более 80 танков и мотопехота. И всё это под прикрытием плотного артиллерийского и минометного огня.
От дыма стало темно, как ночью. Вой, свист выстрелы и взрывы уже не разделялись на отдельные звуки. Был просто однообразный гул. Головы не поднять.
Немцы давили так, что к полудню уже оказались на командном пункте дивизии. Отбивались всеми силами. В ход пошли штыки, сапёрные лопатки и штабные писари.
Стали отходить, но всё-таки 27го июля остановили немцев, а 31го - "при поддержке 10ти танков и авиации" перешли в контрнаступление и снова заняли свои старые позиции у Осиновки.
Официальные донесения сухи, но даже на общем фоне битвы от Невы до Волги те бои особенно выделялись, раз 30го июля о героизме 229-й сообщили в сводке Совинформбюро.
К этому моменту из 10 тысяч личного состава осталась уже половина, точнее 5791 человек и 38 пушек. А ещё 70 пулемётов, 3862 винтовки и 224 ППШ.
А через неделю, 8 августа, немцы прорвали оборону соседей с севера и дивизия попала в окружение.
От Дона, за которым были свои, тоже отрезали.
10 августа была потеряна связь со штабом армии. Ни боеприпасов ни продовольствия. Но всё равно дрались, как черти. До последнего.
К середине августа дивизии не стало. Комдив, полковник Сажин, геройски погиб 11го августа. Командиров рот м полков выбило ещё раньше.
К 17му августа через Дон, к своим, "поодиночке и малыми группами" (т.е. кто как мог), смогли переправиться лишь 700 (по другим данным - 528) человек,которых распихали по другим подразделениям.
Семьсот человек из десяти тысяч!

Мне повезло. Среди выживших был мой дед. Поэтому я и могу сейчас всё это рассказать.
. . .

Конечно, память не в том, чтобы раз в год пройтись с фотографией никогда не виденного родственника на плакатике (ну не годится здесь модное нынче немецкое слово "штендер").
И всё же 9го Мая я пройду с "Бессмертным полком".
С портретом деда в руках. В память о нём.
И с мыслью о том, что в Иштыме, Тюмени, Омске, Новосибирске и других городах, где я никогда не был, вместе со мной идут мои братья по крови.
Те, чьи деды встали рядом с моим в далёких южнорусских степях в июле-августе 1942го против немецкой махины. И не отступили.
А в нагрудном кармане у меня будет дедова медаль.
В память о тех 9000 сибирских ребятах из 229-й стрелковой дивизии "второго формирования", что все полегли за каких-то три недели жестоких боёв.
В память о тех, кто так и не получил СВОИХ медалей "ЗА ОБОРОНУ СТАЛИНГРАДА".


P.S.
Позже 229-ю ещё раз сформировали "с нуля". И она снова геройски легла в полном составе. На этот раз под Волховом, весной 43го. В деревне Хутынь Новгородской области им стоит памятник.
И уже другие люди донесли её знамя до Берлина и Праги.
Но это уже совсем другая история.

3.

Командир нашей части полковник Полторабатько был типичным кадровым офицером советской военной школы. Небольшого роста, но плечистый и крепко сбитый, в свои пятьдесят два года он легко пробегал с нами по субботам десятку кросса, приходя к финишу одним из первых. Обычно в такой день он выходил на крыльцо казармы в спортивном костюме и громким раскатистым басом объявлял:
- Пидаррасы, строиться!
И уже через считанные секунды все стояли в строю, глядя на него с некоторой опаской. Боялись мы его жутко, так как мужик он был сам по себе вспыльчивый и рука у него была тяжёлая. А ещё у него была полковничья «Волга»-чувашка, шофёром на которой служил мой кореш, ефрейтор Орехов, пронырливый пермяк, с которым в ту субботу мы сговорились устроить себе небольшой отдых. В принципе, никаких далеко идущих планов у нас не было, хотели только втихаря сходить в киношку, да накупить в поселковом гастрономе халвы с пряниками.
Для этого и надумали спрятать меня в багажнике «Волги», а после того, как Орехов отвезёт полковника домой, всё это и проделать. Машину полковника на КП не досматривали, а до посёлка было всего четверть часу пути.
Так и сделали. Как только дежурный позвонил в гараж, я залез в багажник и Орех подогнал машину к штабу. Затаившись я услышал полковника, который шёл к машине разговаривая, судя по голосу, со своей секретаршей Ольгой Петровной, что сидела у него в канцелярии. До этого я общался с ней пару раз, когда заносил туда корреспонденцию. Ольга Петровна обладала пышным пергидрольным начёсом на голове и большущей грудью, возвышавшейся над столом равелинами неприступной крепости. С нами, солдатами, она держалась сурово и, взяв письма, лишь молча кивала головой.

Открыв дверь, полковник усадил Ольгу Петровну на заднее сиденье, после чего коротко буркнув, - Свободен до завтра, – забрал у подскочившего Орехова ключи и сам уселся на водительское место. Орех растерянно ответил «есть», я в страхе замер в багажнике как мышь под веником и машина тронулась вскоре выехав на трассу. Под шорох шин изредка мне слышался бас полковника и звонкий смех Ольги Петровны.
Спустя минут десять мы свернули с асфальта на какую-то грунтовку, и в машине отчётливо запахло хвоей. Очевидно, мы заехали в тот лесок, что стоял на полпути к посёлку. Какое-то время машина тряслась по неровной дороге, потом развернулась и остановилась. В тишине раздался звук открываемой двери и задняя часть «Волги» чуть просела, из чего я понял, что Полторабатько перебрался к Ольге Петровне. Несколько минут из салона доносился негромкий разговор, потом всё ненадолго стихло и немного погодя до меня донеслось их обоюдное пыхтенье, наводившее на самые смелые мысли. А ещё через пару минут Полторабатько, по всей видимости, перешёл в полномасштабное наступление и из салона послышался лёгкий треск в унисон с недовольным вскриком Ольги Петровны. Вероятно, полковник не мог справиться с её колготками, в результате чего просто рассвирепел и порвал их руками.
В ответ на её протесты полковник снова бросился в атаку, и вскоре возмущённые крики Ольги Петровны начали приобретать некоторую ритмичность.
Я почти не дыша застыл в позе тихоокеанского краба, судорожно гадая, что меня ждёт в случае обнаружения, а именно, отлупит меня наш командир части или сразу же на месте и расстреляет. Почему-то я склонялся я к последнему варианту.
Полковник же, тем временем, рыча, как бабуин в брачный период, добросовестно продолжал свою нелёгкую работу. Точно также как на кроссе он подгонял отстающих, громко считая - раз-два, левой! - он и здесь вслух считал свои поступательные движения - раз-два, раз-два, раз-два! – каждый раз заставляя меня содрогаться и затыкать уши.
Но, ничто, как известно, не длится вечно, примерно минут через пять этого действа скорость полковничьего счёта заметно повысилась, и наступил самый ответственный момент, когда он зычно возопил как Тарзан, а Ольга Петровна пронзительно заверещала.
Машина ходила ходуном, и я в ужасе ещё сильнее съёжился в багажнике, схватившись за голову и молясь, чтобы полковник не открыл его по какой-то надобности. К счастью багажник им был не нужен. В салоне опять наступила тишина, потом донёсся запах сигаретного дыма, они ещё немного поговорили и мы, наконец-то, снова двинулись.

Полковник сначала доехал до дома офицерского состава и высадил проживающую там Ольгу Петровну, потом, довольно насвистывая, миновал ещё несколько улиц, припарковался у своего дома и ушёл.
А я остался лежать в своей темнице, стараясь хоть как-то размять затёкшее тело и не думать о том, что меня ждёт дальше. А там и не ждало ничего хорошего, за самоволку мне грозила, как минимум, гауптвахта, а то и чего похуже. И тут, в тот самый миг, когда я уже почти попрощался со своей молодой жизнью, послышались голоса, звук открываемого замка…
Передо мною с сумками в руках стояли наш полковник со своею супругой.
Нужно было что-то срочно делать и я, не найдя ничего лучше, поднялся перед ними на колени и отдав честь бодро отрапортовал:
- Дежурный по багажнику рядовой такойто!
Супруга полковника взвизгнула от неожиданности, а сам Полторабатько, выпучив глаза, уставился на меня как на привидение. Потом, что-то прокрутив у себя в голове, он задумчиво прищурился и, покосившись на супругу, кивнул:
- Вольно, солдат. Следуйте в часть, дежурному доложите, что я вас отпустил. Вам всё ясно? – сделав ударение на слове «всё» - спросил полковник.
- Так точно! – прокричал я в ответ, вылез из багажника и строевым шагом направился обратно в часть.

Надо сказать, что никаких наказаний за эту самоволку мне тогда не последовало, а полковник Полторабатько до самого моего дембеля при виде меня всегда усмехался и хмурясь прятал улыбку в усы.

© robertyumen

4.

Урюпинск. Как я проходил военные сборы

Урюпинск, который считается столицей российской провинции, замечательный городок со своей интересной историей.
Когда-то давно в этом городке мы, студенты университета, проходили трёхмесячные военные сборы. Мы были солдатами.
Начальником сборов назначили полковника Олениченко, руководителя чего-то там на нашей военной кафедре. Небольшого росточка, похожий на кабанчика, он при ходьбе размахивал руками, а при разговоре издавал звук, похожий на похрюкивание. За глаза его звали - «Олень». Он сам родом с Украины. Уехал оттуда давно, но сохранил своеобразный говор и строй речи, чем потешал студентов университета. Для того чтобы точно понять его мысль, постороннему человеку нужен был переводчик. Или субтитры, как в кино.

Например, останавливал Олень студентов на плацу и давал короткое наставление.
- Шо вы (хрю-хрю) как стадо баранов?!
(Субтитры: Уважаемые товарищи курсанты! Вы должны уметь ходить строем.)
- Война будет. И первымЫ её начнем мы. Хрю!
(Субтитры: Скоро начнется 3-я мировая война, развязанная не нами. Но первыми в бой вступим мы, офицеры военной кафедры университета).
- А когда мы полягем, хто станет за нас? Шайка тунЭядцев?
(Субтитры: Когда мы падём смертью храбрых, вы должны будете занять наше место в строю.)
- И как вы будете воевать? С голымЫ писюнамЫ наперевес?
(Субтитры: Поэтому так важно овладевать воинскими знаниями).

А вот так выглядел «разбор полетов» после стрельб:
- Вчера Посупонько саданул из автомата по мишени и все патроны Богу в яйца… Извиняюсь!.. Пули.
(Субтитры: Вчера курсант Посупонько показал не лучший в своей жизни результат: все патроны полетели мимо цели… Прошу меня извинить! Оговорился. Не патроны, а пули. Патроны в цель не попадают.)
Представляете, как его прямая речь могла выглядеть в версии сурдопереводчика?

Чем мы занимались на сборах? Жили в солдатских казармах поротно. То есть одна рота в одной казарме. Человек по сто. Изучали вооружение армий стран потенциального противника, совершали марш-броски, ездили на стрельбы, учили устав. Помогали местному колхозу в сельхозработах.
Однажды нас отправили на бахчу собирать арбузы. В конце дня колхоз расплатился частью урожая. Привезли в казарму целую машину арбузов. Сложили их в одной из учебных комнат и начали их поглощать. Постепенно, но безостановочно.
Днем этот процесс как-то незаметен. Но ночью... Народ просыпался от непрекращающегося шуршания. Картина: «Вот солдаты идут». Идут в туалет. Причем, одна колонна идет туда, а вторая возвращается. Непрерывно.
Когда прибыли в часть, нам выдали обмундирование. И кроме сапог, портянок, пилоток и т.п., дали тапочки-шлепанцы. Они были пошиты из голенищ старых кирзовых сапог и на один размер. Сорок шесть. Чтобы не промахнуться. Все 46-го размера. Ходить в них можно было только скользя. Как на лыжах.
Представьте себе картину. Ночь. Темная казарма. Только в конце коридора ярко освещена открытая дверь туалета. Свет в конце коридора. И курсанты в полусне, щурясь, вереницей к этой двери. Все в тапочках. Шурш-шурш-шурш. И молча.
Вы документальные фильмы про пингвинов видели? Вот как они ходили. А некоторые двигались, как пингвины, которые яйца высиживали. Они (пингвины) яйцо между ног зажимают и ходят. Иные из нас шли к цели в конце коридора, как пингвины с яйцом. Осторожно. Чтобы не расплескать…
Или, чтобы вам было ещё понятней. Фильмы про зомби помните? Вот так курсанты и ходили. Бессмысленное выражение лица, полуприкрытые веки, чуть на отлёте руки. Покачиваясь. Шурш-шурш-шурш. К свету.
Сборам предшествовал медосмотр в райвоенкомате. Представьте себе вереницу комнат. Трамвайчиком. В каждой сидит по врачу. В первой комнате раздеваешься до трусов и дальше только с больничным листком в руках. От врача к врачу. Каждый ставит свою резолюцию. Шутки, понятное дело, мужские. «Там будет такой кабинет…девушка молодая, хирург. С линейкой. Измеряет. Сначала в спокойном состоянии… Гы-гы-гы». Мужики, когда толпой собираются, быстро скатываются до примитивных и однообразных шуток. Но очень смешных!
На самом же деле девушка молодая и интересная была. Секретарша военкома. Она сидела в первом кабинете, напротив комнаты, где переодевались студенты. Обойдя всех врачей, нужно было вернуться по коридору к своим вещам. Одеться. Войти к ней и отдать свой листок с диагнозами докторов. И всё! Девушка очень возмущалась, если студенты к ней входили неодетыми. Но об этом же никто друг другу не рассказывал. Не предупреждал. Все ждали представления.
Появляется какой-нибудь студент с листком в руке и в трусах: «Пацаны, а куда дальше?» - «Вот»,- указывают шутники на дверь. И затаились. Через несколько секунд крик: «Сколько можно? Оденьтесь!» - Все: «Гы-гы-гы!»
Однажды приключилась ещё более интересная история, едва не закончившаяся отчислением.
Подходит студент к группе таких балагуров.
- Куда дальше?
- Туда. Только понимаешь, ей этот стриптиз, эти раздевания надоели. Нужно сразу без трусов входить.
- Да, ладно вам. Умники нашлись.
Что происходит дальше? Это частично слышно и частями видно.
Девушка, поднимая глаза от бумаг на столе:
- Опять в трусах?!
- Извините, - студент рывком опускает трусы до щиколоток.
- Вон!!!
Распахивается дверь. Спиной, с голой задницей, путаясь в трусах, выскакивает наш сокурсник. За ним вылетает разъярённая секретарша и бежит жаловаться военкому.

Почему такая реакция? Непонятно.
Насколько, всё-таки, разные - мужчины и женщины. Вот, например, вы - юноша… ну, мужчина… сидите в кабинете. Не врач. А к вам студентки. Сто человек. В белье. Ваши действия? А тут…

Виктор Висловский

5.

Вдогонку к истории про спасенного "бочонка" и карьерный взлет, только эта история с грустным концом.

Рассказал мне эту историю один из приятелей, посему за верность полностью поручиться не могу. Дело в ней было в начале 90-х.

"Бойтесь своих желаний, ибо они имеют особенность сбываться не так, как вы себе это представляете".

Работал вместе с ним в небольшой фирме на средненькой должности молодой парень. Ещё тридцати нет, сообразительный очень, но только грустный какой-то. Нет в нем радости к жизни совсем. Парень не общительный особо, но как-то на корпоративе они с приятелем на пару поддали, и тот рассказал ему свою историю.
Далее от его лица:
Понимаешь, у меня дед офицер, воевал в Отечественную, отец - полковник, Афган прошел, и я с детства мечтал стать военным. Искренне мечтал, без розовых очков. Закончил школу, поступил в училище, учился прилежно, стал лейтенантом, уехал служить в одну из сопредельных с Москвой областей. Служил честно, шли годы, получил капитана, затем в другую часть перевели, чуть ближе к дому. А у отца неподалеку садовый участок был. В общем, как майора получил, я стал в увольнении летом там жить. И хобби у меня появилось - за белыми грибами ходить. Я же к армии с детства готовился, всякое там ориентирование, марш-броски для меня плевое дело. И как в лес уйду с восходом солнца - так в сумерках обратно выхожу с корзинкой белых. Другие грибы принципиально не брал - чтоб азарт был.
Места у нас там дремучие, но до Москвы не особо далеко - километров 120-140.
И вот как-то пошел я с утречка рано за грибами, и забрел километров на 15 в глубь леса.
Вечереет уже, начал обратно собираться, и вдруг вышел на полянку, а на ней на поваленном дереве мужик сидит. Немолодой уже, костюм на нем явно хороший, но рваный весь, а на лице - полный набор чувств. Ну, я спросил, чего как - заблудился мужик. Спросил чего выпить. У меня с собой чекушка была. Посидели, выпили. В общем, ехал мужик с утра с дачи, водитель спереди, он с женой сзади. И слово за слово, поцапались они с женой не на жизнь, а на смерть. Он и не выдержал, велел остановить машину и пошел в лес напролом. Как в себя пришел - понял, что вокруг бурелом и куда идти не знает. Звуков не слышно. Помыкался- помыкался, умаялся и уселся на дерево. Так я его и нашел.
Ну и меня, значит, спрашивает, кто я и что. Я ему честно рассказал, что майор, что служу, что Родину люблю и армию, ну и все в таком духе.
Допили чекушку, я его повел из лесу, довел до дома, часть пути уже тащил - так он умаялся, и отвез до города - он адрес мне дал. Денег не взял с него - нехорошо это за помощь такую деньги брать с человека, хотя и предлагал он мне хорошую сумму. И напоследок он меня спрашивает: "Ну а мечта-то у тебя, майор, есть?" - "Конечно есть, отвечаю, у меня отец - полковник, дед полковник, нужно династию продолжать!". Пожелал мне этот мужик удачи и ушел. Больше я не видел его никогда, хотя и искал конечно потом...
Ну вернулся я из увольнения, приступил к службе, и тут вдруг дежурный прибегает, говорит к начальнику части тебя, срочно. А начальник у нас хоть и полковник, но часть большая, и потому к нему без особой надобности не зовут. Прихожу, и ещё в приемной вижу, что случилось что-то. Ну, захожу в кабинет, там все руководство части нашей, на начальнике лица нет, смотрит на меня ошалело и бумагу мне дает - на, типа, почитай. Я читаю. И понять не могу. В общем, чтобы вокруг да около не ходить - присвоили мне отдельным приказом звание полковника. Не списком, как всем, а именным. Причем я ж майор был, через звание - а такое, как говорится, только в сказке. Сначала думал - шутка какая, может, батя мой пошутить решил так, с начальником и офицерами договорился. Но быстро понял, что нет.
И знаешь, отношение ко мне стало сразу какое-то неприятное. Вроде как нормальный парень я, свой-свояком, хороший офицер, а что-то поменялось. Понятное дело, стали на меня наседать, выпытывать, что где и почему. А я-то что? Это ж я только после про мужика вспомнил да факты сопоставил, да и то меня на смех подняли. Как говорится, попал я в патовую ситуацию. Ну, начальник части, мужик он нормальный, через пару дней все же понял, что я не вру товарищам и никаких "лап сверху" у меня в помине нет - да тем более на таком-то уровне! И начал по старым боевым товарищам допытываться, что да как. Только все молчат, как рыбы - да не потому, что не хотят помочь, а не знают просто - обо мне в первый раз слышат. Аж до начальника округа дошел - но даже там ни слухом ни духом. А то, что приказ настоящий, сразу поняли - несколько раз в штаб звонили - там все подтвердили, все чин чинарем. Но тоже никто ничего не знает.
Стали думать, что со мной таким орлом делать - опыта у меня нет, должности для меня тоже - откуда ж ей взяться-то самой? Да и академию я не заканчивал. Кавардак со мной начался - мама не горюй. И это начальник ещё попался нормальный, а остальные офицеры ко мне стали относиться с презрением что ли каким - кто ж поверит, что вот так простому майору ни за что полковника дали. Время суровое, война на носу, в сказки знаешь ли никто не верит. Батя тоже ко мне стал странно относиться - да что там говорить, самому противно. Я все ж потом вспомнил того мужика, думаю нужно его найти и поговорить с ним, что за дела - но сам понимаешь, дом, куда я его привез, огромный, квартир куча, время неспокойное, а так тип непонятный про кого-то разведать пытается - в общем после пары разговоров с ментами и охраной там я дело это бросил. После вызвали меня в штаб округа, мурыжили, мурыжили, тоже пытались понять что почему, и в результате решили меня на комиссовать и по-тихому в запас отправить. Начальник части мне потом на прощание сказал, что по всей видимости приказ "прямой" был, то бишь от "самого", а к нему ни на шаг не подступиться.
Я с горя чуть не спился, благо батя вытащил - сказал мне, что офицер - он не только на службе, он и в жизни офицер. И должен "стойко переносить все лишения и тяготы...", как в уставе написано.
Пить я бросил, и на работу эту устроился. Только вот счастья в жизни нет как-то...

6.

Ещё про спирт на производстве
Когда-то давно, во времена СССР, мама работала на ведомственной АТС. Станция эта обслуживала абонентов, сидящих в одном известном сером здании на Лубянке. Помимо гражданского персонала – инженеров, электриков, кабельщиков, в штате работников были люди со званиями от прапорщика до полковника. Вояки, занимаясь в основном прослушкой разговоров и политической работой, были не против совместить полезное с приятным. У многих в сейфах хранилась бутылочка-другая. АТС, построенная ещё при Сталине, была декадно-шаговой системы, говоря простым языком – минимум электроники, тысячи реле и шаговых искателей. И все эти приборы по инструкции положено регулярно промывать чистым спиртом. Спирт на обслуживание выделялся канистрами. Основная часть расходовалась по назначению, но и воякам перепадала приличная доля. Новый заведующий складом решил прервать эту халяву, он подмешал в спирт немного бензина. Технике это не навредит, а пить такой спирт уже невозможно. Когда кто-то из начальства, придя на работу, понял, что крепче чая он ничего сегодня не выпьет, он озверел. В аппаратный зал были отданы указания, и связь у КГБ’шников начала глючить. У кого-то треск в трубке, кто-то не туда попадает, а какие-то телефоны вообще замолчали. Дело тут конечно не в некачественной промывке, просто между контактами некоторых реле телефонисты по указанию начальства проложили бумажки, смоченные солёной водой. Практически сразу из серого здания на Лубянке стали поступать жалобы, вскоре на чёрной “Волге” приехали люди в погонах. Начальник станции объяснил, что выдан некачественный спирт для обслуживания оборудования, поэтому телефоны не работают. Полагаю, ГБ’шники поняли истинную суть произошедшего, там тоже не идиоты сидят. Но связались с кем надо, и через короткое время на станции была новая канистра с нормальным спиртом, а инцидент с бензином больше не повторялся. Того “инициативного” завхоза лишили звания прапорщика и вообще чуть не отправили под суд за диверсию.

8.

Друг моего старшего брата Сашка всегда отличался чувством юмора, за что неоднократно огребал от школьных учителей.
После школы он выбрал армейское поприще, поступив в какой-то военный вуз (дело было в конце 80-х гг). а ведь даже мне известно, что "кто в армии служил - тот в цирке не смеется". Сашка очевидно понял это позднее и на собственной шкуре.
Первый скандал он заполучил, спросив преподавателя по баллистике, старого заслуженного полковника, почему снаряд всегда попадает в эпицентр своего взрыва. Был жуткий разнос, его чуть не исключили....
Но апофеоз был впереди. Апофеоз приключился, когда Сашка задал тому же преподавателю интереснейший вопрос:
- Товарищ полковник, разрешите обратиться! А если пушку НА БОК положить, она будет за угол стрелять?

Как писал кто-то из классиков: опустим же занавес милосердия над дальнейшими страданиями героя.....

9.

Посвящается М.Л.

МОНАШКА ЯДВИГА

Рассказала эмигрантка о своей маме. С её согласия привожу эту историю как бы от первого лица - её мамы. Правда, моим суровым языком плаката....

Почти в конце Великой Отечественной войны я закончила мединститут и в новенькой форме лейтенанта медицинской службы прибыла по назначению в дивизионный госпиталь. Госпиталь расположился в женском католическом монастыре только что освобождённого польского городка.

Командир госпиталя, полковник медицинской службы, он же и главный хирург, установил добрые и доверительные отношения с аббатисой монастыря. По уговору с ней, часть главного зала для богослужений и боковые приделы костёла отделили деревяннной отгородкой для госпиталя. Правда, вовсе не до высокого свода костёла, а высотой всего-ничего метра в два с половиной. У раненых появилась возможность слушать игру органа, мессы и пение хора, зато верующие могли услаждать слух стонами и матюгами соседей.

Монахини стали вольнонаёмными санитарками и сиделками. Госпиталь временно принял их в штат и поставил на довольствие. Если возникала нужда, им оказывали медицинскую помощь да оделяли лекарствами. И - немаловажно - своим присутствием советские военные охраняли монастырь от мародёров и бандюганов, этих шакалов войны - территорию только освободили от немцев, фронт ушел километров на 60-80. Выздоравливающие бойцы помогали и в монастырском хозяйстве, выполняли всякие мужские работы. Увы, кроме главной: с этим у нашего полковника было строго. Женский персонал госпиталя разместился в кельях, когда выделенных, а когда и совместно с монашками.

А вообще полковник наш был человек замкнутый, суровый, с красными глазами от недосыпа - за хирургическим столом выстаивал по две смены, а если было много раненых, то и все три. Да в отличие от остального командного состава не завёл себе ППЖ - полевую походную жену, хотя мужчина был вовсе не старый, видный из себя, да при том всем нам отец, бог и воинский начальник. Многие врачихи и сёстры клали на него глаз, раскатывали губу и откровенно к нему мылились, но он на это положил и сделался для всех неприступным утёсом.

Говорили, что у него пропала без вести семья - мама и жена с двумя детками. В составленных с немецкой педантичностью списках уничтоженных в концлагерях их пока не обнаружили. У него ещё оставалась надежда, в одном из откровений наседавшей на него даме он обмолвился - верит в примету, если ни с кем не свяжется, семья найдётся.

Вообще-то окружающие меня считали красавицей, при моём появлении у молодых мужчинок начинали блестеть глаза, и они начинали козликами прыгать вокруг. Более пожилые подтягивали животы и становились мягче, добрее и где-то даже романтичней. Когда же я предстала под красны очи моего начальника, в новёхонькой форме лейтенанта медицинской службы для её прохождения, полковник лишь мельком глянул моё направление, сухо пожелал успеха.

Меня такой приём даже немного покоробил, а пока я коробилась, мой начальник без всяких там сантиментов приставил меня к доктору-терапевту, опытному - как профессионал, но молодому по возрасту симпатичному капитану медицинской службы. Нашей задачей была предварительная сортировка раненых и послеоперационное выхаживание. Я рьяно приступила к выполнению медицинских обязанностей, сбылась мечта, которую лелеяла все годы ускоренного обучения в эвакуированном на Урал московском мединституте.

А жить меня поселили в келье с молодой монашкой Ядвигой, работавшей санитаркой под моим началом. Через несколько дней я заметила странности в её поведении: она, проверив заснула ли я, складывала в котомку харчи и ускользала. А ещё просила, если у меня оставались продукты, отдавать ей. Через несколько дней у нас сложились доверительные отношения.

В конце концов, мы были ровесницами, вместе работали да и питали друг к дружке определённую симпатию. Если я таки была комсомолкой, спортсменкой, красавицей, то Ядвига, за спорт и комсомол не знаю, но уж красавицей была точно. Да в монастырь, как оказалось, ушла не для того, чтобы ближе к Богу, а подальше от гестапо, заподозрившего её в связях с подпольщиками.

Гестапо же заподозрило её не зря - она была связной между городскими подпольщиками и сельскими партизанами. Ей удалось ускользнуть из-под самого носа гестаповских менеджеров по сыску да исчезнуть от мира сего. Ядвига взяла с меня клятву на распятии, хотя и знала, что я еврейка, и поделилась своей тайной: она прятала в запущенном склепе на отшибе кладбища костёла еврейскую семью.

Семье удалось сбежать, когда партизанами был пущен под откос эшелон, отвозивший живое топливо для газовых печей в концлагерь. Их подобрали добрые люди и свели с подпольщиками. Мать и деток какое-то время перепрятывали по подвалам да чердакам, пока подпольщики не поручили их Ядвиге, осевшей в монастыре. И вот уже почти два года она, да и другие монашки, посвящённые в тайну, прячут и поддерживают эту несчастную семью.

У меня сразу возник вопрос - а почему Ядзя сразу не известила о своих подопечных наших, освободителей. Она призналась - из страха, вдруг немцы вернутся, война такое дело - сегодня побеждают одни, завтра - другие. И припомнят ей укрывательство опасных врагов рейха и фюрера.. Ну, не верила в возросшую мощь уже победоносной Советской армии, но по этой теме, особенно как для монашки, Бог ей судья.

И тут у меня сверкнуло какое-то озарение-предчувствие - уж не разыскиваемая ли по всему фронту семья нашего полковника? Я напросилась к Ядвиге взять меня с собой - и, о, чудо: это были вроде они, хотя фамилия была другая, но ничего больше выяснить не удалось, мать, предполагаемая жена полковника, потеряла речь и слух из-за сильной контузии при крушении эшелона, а мальчик годов шести и примерно трёхлетняя девочка, ошарашенные появлением женщины в форме, внятно ответить не смогли, внешнего же сходства с полковником в полумраке склепа я не увидала. К тому в семью, которую он разыскивал, входила и его мама, и эта не подходила по составу - другая комплектация.

И всё-таки я уговорила Ядвигу на встречу с полковником. По-любому, заключенные в склепе выбрались бы на волю, он бы помог им вернуться на родину. Ядзя пугливо согласилась, но попросила сохранить всё в полной тайне, мало ли что. Утром я рвалась то ли обрадовать, то ли разочаровать полковника, всё робела к нему подойти: а вдруг это не они?

Да и кто я такая тревожить начальство, обращаться полагалось по команде по команде, согласно уставу, но просьба была очень личная. Короче, я всё-таки решилась и, как певалось в известной песенке знаменитой тогда Клавдии Шульженко, "волнуясь и бледнея", осмелилась:
- Товарищ полковник, разрешите обратиться по личному вопросу!
- Замуж собралась, быстро вы снюхались с Николаем? (Начальство знает всё и про всех - по долгу службы, стук в госпитале, как в образцовом советском учреждении, был налажен превосходно). И он продолжил:
- Неймётся потерпеть несколько месяцев до конца войны? Ладно, что там у тебя, давай покороче!
- Нет, товарищ полковник, у меня не про снюхались - и изложила ему суть дела, да передала просьбу Ядвиги о конспирации.

Он тут же сорвался с места:
- Веди!!! - Однако просьбу о соблюдении всех предосторожностей уважил - задами да огородами, обрядившись в маскхалат, устремился к склепу. А вот тут вся наша конспирация чуть не полетела в тартарары: семья оказалась таки его, и какие неслись из склепа вопли радости, визги истерики,- словами не передать. И слёзы - судьба матери полковника осталась неизвестной, но, скорее всего, она погибла - при подрыве эшелона или уже в концлагере.

Затем подогнали санитарный фургон, спрятали в него семейство с полковником и, сделав крюк, чтобы изобразить явку с вокзала, прибыли в госпиталь, якобы родные полковника отыскались по официальным каналам.

Что и говорить, как счастлив был командир, повеселел, сиял от радости, окружающий пипл даже не удивился метаморфозе. Правда, меня и Ядвигу он попервах пожурил - почему не открылись сразу? Но простил и воздал сторицей: меня через несколько месяцев произвёл во внеочередные старлеи медицинской службы и приказал выйти замуж за Николая.

Я охотно подчинилась приказу, в Николая влюбилась с первого взгляда, с ним произошло тоже, и во мне уже зрел его ребёнок. Благодаря же командиру, случилось то, что должно было случиться рано или поздно.

... Нас сочетали в костёле по красивому и торжественному католическому обряду - Николай был православным атеистом, я - такой же иудейской. Обряд был классным, и нам было пофигу, кто освятил наш брак. В конце концов Бог един, просто разные религии представляют его в выгодных им форматах. А брачное свидетельство командира на казённом бланке госпиталя да последующая примерно комсомольская свадьба отпустили нам религиозный грех перед атеизмом.

... И через положенные 9 месяцев, уже после Победы, родила я мальчишку. Увы, плод был крупный - в высокого Николая. Чтобы не рисковать, решили делать кесарево сечение. Есссно, операцию провёл сам начальник госпиталя, больше никому меня не доверил. Да уже в добротной немецкой клинике, где разместился наш госпиталь перед отправкой на родину и расформированием.

А как сложилась судьба наших героев? Ядвига вышла замуж за сержанта-водителя того самого санитарного фургона поляка Збышека, он как бы оказался посвящённым в её тайну, вроде с этой тайны у них и началось. Я отработала лекарем больше полувека, выросла до главврача крупной киевской клиники. Мой Николай Иваныч стал доктором медицинских наук, профессором. У нас двое деток, старший кандидат медицинских наук, доцент, закончил докторскую, работает в Киевском Охматдете, где папа заведовал отделением. В медицине такая семейственность приветствуется.

Для Ядвиги мы добились звания праведницы народов мира, её фамилия, правда, девичья, в списках знаментого музея Холокоста Яд-Вашем, она получила аттестат праведницы и пенсию от Израиля. У неё прекрасная семья со Збышеком, трое деток, внуки. У жены полковника после многолетнего упорного лечения речь и слух почти восстановились. Спасённые детки тоже подросли, завели свои семьи и стали классными хирургами.

Наша младшая дочка по программе обмена студентами окончила медицинский факультет Сан-Францисского университета. Вышла замуж за однокурсника, американца-католика, но ради неё он принял иудаизм. Свадебный обряд провели в синагоге - в какой-то мере маленький религиозный реванш состоялся. Хотя, конечно, ортодоксальным иудеем наш американский зять так и не стал, лишь пополнил ряды иудеев парадоксальных.

А мы все иммирировали к дочке в Окленд, город-спутник Сан-Франциско. Здесь у неё с мужем небольшая частная клиника, занимающая нижний этаж их большого собственного дома. Мы с мужем уже на пенсии - в нашем очень уж преклонном возрасте сдать на лайсенс американского врача нереально, да и давно уже пора на покой, сколько там нам осталось!

Несколько раз посещали ставший родным монастырь в Польше, не жлобясь на пожертвования...Увы, несмотря на место главных событий в нашей жизни - монастырь, в Бога никто из нас так и не поверил, зато поверили в справедливость случайности, которая свела стольких хороших людей и сполна наделила их счастьем .

10.

500 русских против 40 000 персов: невероятная история об отряде полковника Карягина

Поход полковника Карягина против персов в 1805-ом году не похож на реальную военную историю. Он похож на приквел к "300 спартанцев" (40 000 персов, 500 русских, ущелья, штыковые атаки, "Это безумие! - Нет, блять, это 17-ый егерский полк!"). Золотая страница русской истории, сочетающая бойню безумия с высочайшим тактическим мастерством, восхитительной хитростью и ошеломительной русской наглостью. Но обо всем по порядку.

В 1805 году Российская Империя воевала с Францией в составе Третьей коалиции, причем воевала неудачно. У Франции был Наполеон, а у нас были австрийцы, чья воинская слава к тому моменту давно закатилась, и британцы, никогда не имевшие нормальной наземной армии. И те, и другие вели себя как полные мудаки и даже великий Кутузов всей силой своего гения не мог переключить телеканал "Фэйл за фэйлом". Тем временем на юге России у персидского Баба-хана, с мурлыканием читавшего сводки о наших европейских поражениях, появилась Идейка.
Баба-хан перестал мурлыкать и вновь пошел на Россию, надеясь рассчитаться за поражения предыдущего, 1804 года. Момент был выбран крайне удачно - из-за привычной постановки привычной драмы "Толпа так называемых союзников-криворуких-мудаков и Россия, которая опять всех пытается спасти", Петербург не мог прислать на Кавказ ни одного лишнего солдата, при том, что на весь Кавказ было от 8 000 до 10 000 солдат.
Поэтому узнав, что на город Шушу (это в нынешнем Нагорном Карабахе. Азербайджан знаете, да? Слева-снизу), где находился майор Лисаневич с 6 ротами егерей, идет 40 000 персидского войска под командованием Наследного Принца Аббас-Мирзы (мне хочется думать, что он передвигался на огромной золотой платформе, с кучей уродов, фриков и наложниц на золотых цепях, лайк э факин Ксеркс), князь Цицианов выслал всю подмогу, которую только мог выслать. Все 493 солдата и офицера при двух орудиях, супергерое Карягине, супергерое Котляревском и русском воинском духе.
Они не успели дойти до Шуши, персы перехватили наших по дороге, у реки Шах-Булах, 24 июня. Персидский авангард. Скромные 10 000 человек. Ничуть не растерявшись (в то время на Кавказе сражения с менее чем десятикратным превосходством противника не считались за сражения и официально проходили в рапортах как "учения в условиях, приближенных к боевым"), Карягин построил войско в каре и целый день отражал бесплодные атаки персидской кавалерии, пока от персов не остались одни ошметки. Затем он прошел еще 14 верст и встал укрепленным лагерем, так называемым вагенбургом или, по-русски, гуляй-городом, когда линия обороны выстраивается из обозных повозок (учитывая кавказское бездорожье и отсутствовавшую сеть снабжения, войскам приходилось таскать с собой значительные запасы).
Персы продолжили атаки вечером и бесплодно штурмовали лагерь до самой ночи, после чего сделали вынужденный перерыв на расчистку груд персидских тел, похороны, плач и написание открыток семьям погибших. К утру, прочитав присланный экспресс-почтой мануал "Военное искусство для чайников" ("Если враг укрепился и этот враг - русский, не пытайтесь атаковать его в лоб, даже если вас 40 000, а его 400"), персы начали бомбардировать наш гуляй-город артиллерией, стремясь не дать нашим войскам добраться до реки и пополнить запасы воды. Русские в ответ сделали вылазку, пробились к персидской батареи и повзрывали ее нахрен, сбросив остатки пушек в реку, предположительно - с ехидными матерными надписями.
Впрочем, положения это не спасло. Провоевав еще один день, Карягин начал подозревать, что он не сможет перебить всю персидскую армию. Кроме того, начались проблемы внутри лагеря - к персам перебежал поручик Лисенко и еще шесть засранцев, на следующий день к ним присоединились еще 19 хиппи - таким образом, наши потери от трусливых пацифистов начали превышать потери от неумелых персидских атак. Жажда, опять же. Зной. Пули. И 40 000 персов вокруг. Неуютно.
На офицерском совете были предложены два варианта: или мы остаемся здесь все и умираем, кто за? Никого. Или мы собираемся, прорываем персидское кольцо окружения, после чего ШТУРМУЕМ близлежащую крепость, пока нас догоняют персы, и сидим уже в крепости. Там тепло. Хорошо. И мухи не кусают. Единственная проблема - нас по-прежнему десятки тысяч караулят, и все это будет похоже на игру Left 4 Dead, где на крошечный отряд выживших прут и прут толпы озверевших зомби.
Left 4 Dead все любили уже в 1805-ом, поэтому решили прорываться. Ночью. Перерезав персидских часовых и стараясь не дышать, русские участники программы "Остаться в живых, когда остаться в живых нельзя" почти вышли из окружения, но наткнулись на персидский разъезд. Началась погоня, перестрелка, затем снова погоня, затем наши наконец оторвались от махмудов в темном-темном кавказском лесу и вышли к крепости, названной по имени близлежащей реки Шах-Булахом. К тому моменту вокруг оставшихся участников безумного марафона "Сражайся, сколько сможешь" (напомню, что шел уже ЧЕТВЕРТЫЙ день беспрерывных боев, вылазок, дуэлей на штыках и ночных пряток по лесам) сияла золотистая аура 3,14здеца, поэтому Карягин просто разбил ворота Шах-Булаха пушечным ядром, после чего устало спросил у небольшого персидского гарнизона: "Ребята, посмотрите на нас. Вы правда хотите попробовать? Вот правда?".
Ребята намек поняли и разбежались. В процессе разбега было убито два хана, русские едва-едва успели починить ворота, как показались основные персидские силы, обеспокоенные пропажей любимого русского отряда. Но это был не конец. Даже не начало конца. После инвентаризации оставшегося в крепости имущества выяснилось, что еды нет. И что обоз с едой пришлось бросить во время прорыва из окружения, поэтому жрать нечего. Совсем. Совсем. Совсем. Карягин вновь вышел к войскам: -Друзья, я знаю, что это не безумие, не Спарта и вообще не что-то, для чего изобрели человеческие слова. Из и так жалких 493 человек нас осталось 175, практически все ранены, обезвожены, истощены, в предельной степени усталости. Еды нет. Обоза нет. Ядра и патроны кончаются. А кроме того, прямо перед нашими воротами сидит наследник персидского престола Аббас-Мирза, уже несколько раз попытавшийся взять нас штурмом. Слышите похрюкивание его ручных уродов и хохот наложниц?
Это он ждет, пока мы сдохнем, надеясь, что голод сделает то, что не смогли сделать 40 000 персов. Но мы не сдохнем. Вы не сдохнете. Я, полковник Карягин, запрещаю вам дохнуть. Я приказываю вам набраться всей наглости, которая у вас есть, потому что этой ночью мы покидаем крепость и прорываемся к ЕЩЕ ОДНОЙ КРЕПОСТИ, КОТОРУЮ СНОВА ВОЗЬМЕМ ШТУРМОМ, СО ВСЕЙ ПЕРСИДСКОЙ АРМИЕЙ НА ПЛЕЧАХ. А также уродами и наложницами.
Это не голливудский боевик. Это не эпос. Это русская история, птенчики, и вы ее главные герои. Выставить на стенах часовых, которые всю ночь будут перекликаться между собой, создавая ощущение, будто мы в крепости. Мы выступаем, как только достаточно стемнеет!
Говорят, на Небесах когда-то был ангел, отвечавший за мониторинг невозможности. 7 июля в 22 часа, когда Карягин выступил из крепости на штурм следующей, еще большей крепости, этот ангел умер от о3,14зденения. Важно понимать, что к 7 июля отряд беспрерывно сражался вот уже 13-ый день и был не сколько в состоянии "терминаторы идут", сколько в состоянии "предельно отчаянные люди на одной лишь злости и силе духа движутся в Сердце Тьмы этого безумного, невозможного, невероятного, немыслимого похода".
С пушками, с подводами раненых, это была не прогулка с рюкзаками, но большое и тяжелое движение. Карягин выскользнул из крепости как ночной призрак, как нетопырь, как существо с Той, Запретной Стороны - и потому даже солдаты, оставшиеся перекликаться на стенах, сумели уйти от персов и догнать отряд, хотя и уже приготовились умереть, понимая абсолютную смертельность своей задачи.
Продвигавшийся сквозь тьму, морок, боль, голод и жажду отряд русских... солдат? Призраков? Святых войны? столкнулся с рвом, через который нельзя было переправить пушки, а без пушек штурм следующей, еще более лучше укрепленной крепости Мухраты, не имел ни смысла, ни шансов. Леса, чтобы заполнить ров, рядом не было, не было и времени искать лес - персы могли настигнуть в любую минуту. Четыре русских солдата - один из них был Гаврила Сидоров, имена остальных, к сожалению, мне не удалось найти - молча спрыгнули в ров. И легли. Как бревна. Без бравады, без разговоров, без всего. Спрыгнули и легли. Тяжеленные пушки поехали прямо по ним.
Из рва поднялись только двое. Молча.

8 июля отряд вошел в Касапет, впервые за долгие дни нормально поел, попил, и двинулся дальше, к крепости Мухрат. За три версты от нее отряд в чуть больше сотни человек атаковали несколько тысяч персидских всадников, сумевшие пробиться к пушкам и захватить их. Зря. Как вспоминал один из офицеров: "Карягин закричал: «Ребята, вперед, вперед спасайте пушки!»
Видимо, солдаты помнили, КАКОЙ ценой им достались эти пушки. На лафеты брызнуло красное, на это раз персидское, и брызгало, и лилось, и заливало лафеты, и землю вокруг лафетов, и подводы, и мундиры, и ружья, и сабли, и лилось, и лилось, и лилось до тех пор, пока персы в панике не разбежались, так и не сумев сломить сопротивление сотни наших.
Мухрат взяли легко, а на следующий день, 9-го июля, князь Цицианов, получив от Карягина рапорт: "Мы все еще живы и три последние недели заставляем гоняться за нами половину персидской армии. P.S. Борщ в холодильнике, персы у реки Тертары", тут же выступил навстречу персидскому войску с 2300 солдат и 10 орудиями. 15 июля Цицианов разбил и прогнал персов, а после соединился с остатками отрядами полковника Карягина.
Карягин получил за этот поход золотую шпагу, все офицеры и солдаты - награды и жалованье, безмолвно легший в ров Гаврила Сидоров - памятник в штаб-квартире полка.

11.

Многим, надеюсь, знаком анекдот про полковника на военной кафедре, который просматривая списки студентов начинает заходиться от хохота, чуть ли не до апоплексического удара, а затем, сквозь слезы, делится с коллегой: "Товарищ Пиздюхайло, дывись яка смешна фамилия у студента – ЗАЯЦ!!!"
Если не путаю 1979 год, военная кафедра одного из поволжских университетов. Аудитория на 200-250 человек (помещалось и больше), фактически 100-120, мужская часть двух факультетов - мехмат и физики. Многие (и я в том числе) уже нашли себе занятие на ближайшие полтора часа, пишут пулю, играют в шахматы и в бесконечные крестики-нолики на деньги. Короче, рутина. Но минут через пять лектор умудряется завладеть нашим вниманием. То, что это новый преподаватель, нас мало смутило (или мало привлекло, не знаю, как правильно в данной ситуации). Лекции мог читать любой офицер кафедры, на которого в этот день пал выбор начальника. Бралась соответствующая папочка с наименованием специальности и порядковым номером лекции и потом, без соблюдения знаков препинания, каких-то технических пауз на осмысление торжественно зачитывалась перед аудиторией. Тоже я вам скажу при определенном таланте – ого-го какое шоу.
Но наш сломал все стереотипы.
Во-первых, он представился:
– Я новый преподаватель военной кафедры Госуниверситета - капитан Бабкин. Потом жизнерадостно предложил: «Давайте знакомиться» и начал зачитывать список присутствующих, чтобы стало быть познакомиться. Дальше надо либо стенограмму, но она утрачена))), либо попытаться представить сам процесс. Мало того, что все КРОМЕ капитана понимают, что знакомство с такой толпой займёт по минимуму пол пары, так он ещё фамилию, если она больше двух слогов с первого раза прочесть не может, разбивает на части (Белобородов с четвертого раза осилил) и ударение ставит в самых неожиданных местах. Минут через 40 две трети списка уже были оглашены, половина аудитории, состоящей из двадцатилетних оболтусов, не имея возможности смеяться в голос, хрипит под столами, но самые прозорливые уже поняли главное веселье ещё впереди, точнее в конце списка.
Вот сыграла моя ставка - три литра пива против кружки, что мой дружок Витя Попов будет ПОпов (он потом месяц у пивного ларька не появлялся, когда стало известно по какому поводу он мне пиво проставил), вот уже капитан поднял первого Рабиновича, Аркашу (у нас их было два, один с мехмата, другой физик) и радостно, как ребенок диковину, его разглядывал. Похоже, ему часто приходилось слышать фамилию в анекдотах, но счастливого обладателя он видел впервые. Далее в списке был опять Рабинович, но Валерий. Сразу этого факта капитан Бабкин осознать не смог. Что в одном помещении могут оказаться сразу два Рабиновича, для него было полнейшей экзотикой. Валера поднялся сам, зная что следующий в списке он. Бабкин обалдело на него посмотрел, и неуверенно спросил: «ШО, тоже??» Валера только развел руками, как бы соглашаясь со всеми возможными версиями капитана. А на горизонте, точнее через 2-3 фамилии в списке, уже маячил Хэбанес Кабос Хосе Викторович. Такой тишины аудитория похоже не знала даже по ночам. Все, включая самого Хосе Викторовича, полного паренька в очках с толстыми стеклами, затаив дыхание следили за капитаном. Откуда тому было знать, что в 30-е годы, теперь уже прошлого века, в СССР из Испании вывезли несколько сотен детей, чьи родители воевали в это время против Франко и один из внуков героев-коммунаров сидит сейчас в зале.
Сначала капитан просто вздыхал и шевелил губами, пытаясь сложить из букв хоть что-то, в его понимании осмысленное. Потом начал багроветь и вроде бы про себя, но в воцарившейся тишине это услышали все, с чувством произнес:
- «Херня какая-то!»
По щекам слушателей потекли первые слёзы, а капитан багровел всё больше и больше, и, похоже, из состояния показного благодушия перекочёвывал в состояние глубокой «личной неприязни» к Хэбанес Кабосу Хосе Викторовичу. Каким он себе его представлял, история умалчивает, но… Когда он закрыл ведомость списочного состава, вышел из-за кафедры к аудитории и голосом, не предвещавшим ничего хорошего произнес:
- «Ну, Карабас Барабас, выйди, покажись какой ты есть!» захрипели почти все. Кто-то, сам того не замечая, от избытка чувств колотил ногой в перегородку между рядами, кто-то (а таких было много) просто сполз под столешницу, кому-то была нужна скорая. Не смеялись двое, капитан Бабкин и Хосе Викторович Хэбанес Кабос.

Капитан Бабкин через месяц стал майором, а Хосе оставался Карабасом Барабасом до 4 курса, пока не стал Парижским Грузчиком. Но это отдельная история.

12.

В военный госпиталь я пришел после мед института и клинической ординатуры. Начальник госпиталя, Оговской, дыша на меня перегаром, сходу спросил: «Че могеш, бля?». Я начал было перечислять: аппендицит, грыжи…, но он меня довольно резко прервал, типа «не гони волну, и этого хватит», «а сейчас иди в прием, там лежит боец с аппендицитом. Если после твоего оперативного лечения боец выживет, ты принят в штат, если помрет – пшел на хер! » Я подчинился приказу командира и с тех пор стал служить в отделении хирургии. Но история не про это, история про Еврейчика. Оговской был бабский угодник, дебошир, распиздяй (по-другому не назовешь) и классный хирург, что называется, хирург от бога. К нему постоянно приходили какие-то делегации, как штатские, так и военные с которыми он непрерывно бухал, не забывая в перерывах разводить спирт и оперировать.

И вот, в очередное мое дежурство, уже после отбоя л/с, он вызывает меня и говорит: «Нам не хватает третьего». Я типа «не могу, я дежурный, на мне весь госпиталь», а ему уже тогда было похер. Пришлось согласиться. Вместе с нами бухал еще какой-то Еврейчик, гражданский чек, Оговской его так представил. Чисто еврей, такой упитанный, лощенный, с хитрыми, затуманенными (к тому времени) глазками и какой-то херью на щеке. После каждого второго стакана Оговской предлагал ему удалить эту херь на щеке, но Еврейчик тактично отказывался. После очередной бутылки он сдался, и тут раздался громовой голос командира, который разбудил весь госпиталь: «Срочно готовить операционную!», (причем это, не выходя из своего кабинета). Через полчаса вбежала опермедсестра и доложила, что операционная готова. «Ну, с богом»,- промолвил Оговской и чуть ли не за шиворот поднял Еврейчика, который от выпитого еле стоял на ногах. А ты, указывая на меня, будешь ассистировать. Вначале я все принимал за шутку, но, видя напор командира, понял, что ошибся.

Готового Еврейчика уложили на операционный стол, привязали, чтоб не дрыгался и процесс пошел. Оговской взял скальпель (художника в нем не убить), и хлестанул по щеке. Хлынула кровь, много крови. Я хоть и пил через одну, но тоже был под хорошим шафэ. Еврейчик все стонал: «Как там, как там? » (видно холод стали и ужасная боль протрезвили его). Этот стон остановил Оговской ревом: «Заткнись, еб твою мать! И так ни хера не получается!». Дальше началась, как нам казалась, кропотливая работа. После своего последнего штриха, Оговской заснул младенческим сном прямо в операционной. Еврейчика с его перекошенным лицом я перевязал, посадил в дежурный автомобиль (хотя с бензином тогда были проблемы) и далеко за полночь отправил домой. Командира все-таки удалось дотащить до его кабинета.

На следующий день, часов в одиннадцать, перед обедом меня вызывает командир, хмурый как туча. «Садись», говорит, рассказывай, что вчера там было. Ну, я так и так, Еврейчика оперировали.

- Как оперировали, йобанарот?

- Так и оперировали, говорю, а я ассистировал

- А где сам клиент? Живой то хоть?

- Живой, после операции уехал домой на дежурке.

- Да-ааа…

Взгляд его затуманился, видно, переваривал услышанное. Вдруг в окне перед нашим взором предстает картина маслом: бежит, нет, быстро идет, подпрыгивая и семеня короткими ноженками наш родненький Еврейчик, все бинты на роже в крови, но подмышкой портфельчик, и читаемые очертания поллитровых бутылок, а в руке паспорт. Вместо «здрассте» Еврейчик, махая перед носом полковника паспортиной, выпалил: «Командир, ты че наделал? Мне скоро уезжать на историческую Родину, а я на фото в паспорте совсем не похож! ». Оговской тяжелой походкой подошел к клиенту и приподнял болтавшуюся повязку и изрек: «О, мля, смотри, Гуимплен!». По всей щеке бедного еврея шел впечатляющий шов чуть ли не до уголка рта, как у героя «Человека, который смеется». Я выпал в осадок. Оговской, судя по всему, видел и не такое. Он спокойно

самостоятельно засадил бутылочку беленькой и снова раздался его громовой командирский голос: «Срочно готовить операционную». Еврейчику ничего не оставалось делать, как поддаться судьбе и идти второй раз под нож не трезвого хирурга. У Еврейчика на груди лежал паспорт с фотографией. Так, на всякий сличай. На этот раз операция прошла вполне успешно. Косметику наложили классно, хоть и руки слегка дрожали от похмелья. «Мастерство не пропьешь! », – изрек Оговской, вытирая кровавые руки о халат. Еврейчика с тех пор я больше никогда не видел.

Зато к нам в госпиталь прибыла гуманитарка, состоящая из американских протезов. Но это уже другая история.

 

13.

На стрельбище сержант в испуге закричал на новобранца:
- Прекратите огонь! Вы чуть не попали в нашего полковника!
- Надо же, первый раз стреляю, и чуть не уложил целого полковника.
Разве это не здорово?! - воскликнул молодой воин.