Пока моя мама была жива, я периодически возил ее гулять на озеро. Вопрос “на какое?” в Чикаго не стоит. У нас тут одно Озеро, the Lake, настолько базовая точка отсчета, что даже в полицейских протоколах вместо “труп лежал головой на восток” пишут: “...головой в направлении озера”.
В том месте, куда ведёт кратчайший перпендикуляр от маминого дома, на озере есть парк. В нем асфальтовая дорожка вдоль берега, а с другой стороны вдоль этой дорожки – стенка не стенка, трибуна не трибуна, в общем, длиннющая бетонная скамья со спинкой. Четыре плоскости: сиденье, спинка, горизонтальная часть за головой и вертикальная под ногами. Скамья разбита на метровые примерно отрезки, и на каждом во всех четырех плоскостях что-то нарисовано. Районные власти придумали способ дать жителям самовыразиться и заодно украсить скучную стенку. Качество рисунков – от “палка, палка, огуречик” до вполне приличного. Тематика разнообразная, но видно, что всё под цензурой. Ни пенисов, ни рекламы, всё больше кошечки-собачки, солнышки-улыбки, радужные флаги – куда ж в Чикаго без них, и лозунги за всё хорошее против всего плохого. В целом зрелище тоскливое, но лучше, чем серый бетон.
Бредём мы с мамой вдоль этой выставки талантов и вдруг видим самовар. Золотой, пузатый, очень классно нарисованный. И не один. Там же муха с денежкой, комарик со шпагой, букашки-таракашки за столом и даже старичок-паучок в уголке, но маленький и нестрашный. И подпись печатными русскими буквами: “Папа, мама, Тася”. Такой привет от Корнея Чуковского посреди совсем не русского района Чикаго.
Мама моя была уже в том возрасте, когда жизнь, сделав круг, возвращается в детство. Человек опять во всём зависит от других и опять радуется вещам простым и незамысловатым. Для мамы такой вещью стала эта картинка. В каждый мой приезд она спрашивала: “Поедем к самовару?”. И мы ехали, если у меня не было других дел – к сожалению, намного реже, чем следовало бы. Шли со скоростью маминых ходунков вдоль озера и радовались ярким рисункам, хорошей погоде и бегающей вокруг детворе.
Через год картинки поменялись. Их, оказывается, перерисовывают заново каждый июнь. Вместо мухи-цокотухи появились крокодил Гена с гармошкой, Чебурашка и старуха Шапокляк. А прошлым летом мы попали на день обновления экспозиции и разговорились с художницей, в этот раз она рисовала Малыша, Карлсонa и банку варенья. Верней, это мама разговорилась, она у меня гений общения, а я так, стоял рядом уши грел.
Представилась девушка Алёной. Ей очень шло это имя, такая повзрослевшая Алёнка с шоколадки, круглолицая, синеглазая, даже в косыночке, чтобы не испачкать волосы краской. Родом, конечно, из СССР, сюда приехала с родителями лет в десять. Я удивился, насколько у нее хороший русский, обычно приехавшие в таком юном возрасте говорят по-русски с акцентом, если вообще говорят. Рисует профессионально, окончила что-то со словом “арт”, работала учительницей рисования. Муж тоже из наших, айтишник. Счастливая семья, купили квартиру в двух шагах от озера, собирали гостей, ездили в отпуска то на дайвинг, то в горы, то куда-нибудь в Европу побродить по музеям. Родилась дочь, та самая Тася, поздний и долгожданный ребенок.
А в год у девочки случился первый припадок, с судорогами и потерей сознания. Оказалось, у нее эпилепсия, и не простая, а такая, что при каждом приступе разрушаются нейронные связи, и ребенок откатывается в развитии на несколько месяцев назад. Я потом почитал, встречается среди множества генетических поломок и такая хрень, называется синдром Драве. Никто не виноват, генетическая лотерея. Дети с этим синдромом в лучшем случае достигают уровня развития пятилетнего, а чаще останавливаются на годе-двух. Наука не стоит на месте, появляются новые лекарства, может быть, жизнь Таси сложится чуть получше. А может, и нет.
– “У меня рухнула вся жизнь, – рассказывала Алёна. – Вообще вся. Какая работа, какие друзья, какой спорт, какие поездки? Ничегошеньки. Приступ может начаться от чего угодно: малейшее повышение температуры, испуг, яркий свет, громкий звук, беготня, даже смех. И я должна быть рядом каждую минуту, чтобы уловить первые признаки и дать лекарство. В том числе ночью, не помню, когда я нормально спала. Иначе судороги, скорая и регресс на полгода, а то и год. И как ни берегись, оно всё равно случается. Вчера она складывала буквы, сегодня надо заново учить говорить “мама”. Ей вечные полтора года, и в десять будет полтора. И в двадцать, если доживёт. Это даже не день сурка, это день Сизифа.
Никаким няням и садикам я ее не доверю, конечно. Упустят момент. Только муж может иногда с ней посидеть, но он же деньги зарабатывает на нас троих, устаёт. Родителям тоже не доверяю, ни моим, ни его. Да родителям Тася и не нужна, они ее боятся. У них есть другие внуки, здоровые, от других детей. Говорят мне: сдай ее в интернат, роди себе нормального ребенка. А куда ее сдашь, эту сладкую булочку, которую мы успели полюбить? Там же из нее сразу сделают овоща. Так и сижу при ней, как пожизненно осужденная. Те хоть по амнистии могут выйти, а мне это навсегда. Такие дети часто умирают оттого, что родители пропустили приступ и не вызвали вовремя скорую, вот иногда думаю: может, пропустить, чтобы наконец всё кончилось?
Я пыталась рисовать для себя на форумах, но там рисунок видят человек пять, потом он уходит в никуда в ленте. Там пятнадцатилетние зассыхи рисуют лучше меня, у них и монитор включен на полную яркость, и времени полно, и не надо отвлекаться каждую минуту, чтобы посмотреть, не закатывает ли дочка глазки. А роботы сейчас рисуют еще лучше.
И вот я гуляла с Таськой и увидела эту стенку. Узнала в управе, что нужно, чтобы получить на ней кусок для рисования. Всего ничего: быть жителем района, заранее записаться и представить эскиз. С тех пор каждый год на день оставляю мужа с дочкой и рисую. А потом весь год хожу с Тасей мимо. Она узнаёт героев и каждый раз радуется, мы же с ней читаем эти книжки, и мультики ей можно по десять минут в день. И другие дети – обязательно останавливаются и рассматривают. То и дело слышу: “Ой, Чебурашка!” – если наши. Или: “Wow, crocodile and Gizmo!” – значит, американцы. Да и взрослым нравится, вам, например.
Эта стенка – моё окно в мир. Последний знак, что я не робот по обслуживанию больного ребенка, а отдельный человек, который может сделать что-то хорошее. Если перестану рисовать – значит, всё, сдалась, приехали. Робот.”
Это весной моей мамы не стало. Сожалеть не о чем, ей было уже девяносто, дай бог каждому из нас дожить до таких лет в здравом уме и без тяжелых болезней. У меня больше нет повода ездить в тот парк. Но один раз я всё же съездил, специально. Увидел, что теперь там нарисованы Пух, Пятачок, Сова и Иа. Наши, из советского мультика. И подпись: “Тасе пять лет”.
Для чикагцев: это Loyola Park, южная его часть. Можете сходить полюбоваться.
