Результатов: 4

1

Снова незабываемая серия передач National Geographic "в ожидании конца света". Показывают психов, кои готовятся встретить всеобщий трындец. Причем трындец должен произойти исключительно по сценарию, который они сами себе придумали.

На этот раз очередной псих готовится к дефициту тепла и электроэнергии. Прям таки профессор из Бостонского университета. Говорит, что выживут только те, кто будет в состоянии изготавливать орудия труда. Ладно поверим. Проще всего с точки зрения технологии изготавливать металлические предметы путем литья. Тоже вроде не противоречит. Для изготовления ножа, грит возьмем цинк. Типа легко плавится и достаточно тверд. Стоп, мужик, а где ты цинк возьмешь если трындец повсюду? Это не железо, не медь и не алюминий - на помойках его практически не валяется. Ну да ладно, поверим. Мастерит товарищ печку солнечную и умудряется таки расплавить полкило цинка. Потом выливает цинк в форму для ножа. Металл выливается понятно как - половина мимо, после остывания кусок металла очень слабо похож на нож. И чувак сказамши гордо типа "осталось только доработать" идет к ЭЛЕКТРИЧЕСКОМУ точильному кругу и ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ ленточной шлифовальной машине.. Нож получился ниче так. ТОлько вот - я один не понял относительно электричества ?

2

Среди моих приятелей есть один тип, который за двадцать лет нашего знакомства умудрился практически не измениться. Он даже живот не наел, а отсутствие печали в глазах и морщин на лбу заставляет подозревать, что у него нет нервов, соответственно, совести, и вообще, что он редкая сволочь. Но речь не о том.

Этот человек-консерва портит настроение окружающим, однако оказалось, что и у нашего вечнозеленого кипариса есть проблемы. Обобщая, он назвал их «песком в трусах».

— Понимаешь, — признался он однажды, — я всегда любил море. В детстве я обожал, наплававшись до синевы, выбраться на берег, развалиться на горячих камнях и греться, пропекаться, как рыба-гриль, до тех пор, пока станет совсем невмочь, и тогда, раскаленным снарядом, опять броситься в прохладные морские волны.

Я слушала и кивала, поскольку, как человек, выросший у воды, прекрасно понимала и про «рыбу-гриль», и про «раскаленный снаряд».

— Так вот, недавно я обнаружил, — всхлипнул он, — что валяться на камнях страшно неудобно, а песок, набившийся в мокрые трусы, не дает спокойно валяться в шезлонге. Теперь, для того чтобы расслабиться, мне надо два раза принять душ, вытереться, сменить мокрые плавки на сухие, получить свой Campari, причем, лед в стакане не должен растаять, а апельсин обязан горчить. Мне еще нет 50-ти, а у меня уже полно проблем!

Его нытье меня насторожило. Я прекрасно помню, как в юности сама каждое лето приезжала к родне на море. Я часами не вылезала из воды, и по вечерам няньки проверяли, не выросли ли у меня плавники и жабры.

Я могла загорать, лежа на камнях, на автомобильных покрышках и железнодорожных рельсах, и мне везде было одинаково удобно. Я не сгорала на сорокоградусной жаре, говорила медузам «бу!» и они тонули от страха, наедалась тремя помидорами и спала пятнадцать минут в день.

Этим летом, заметив рыбку-малютку, выпрыгнувшую из волны в полукилометре от меня, я заорала так, что мне в ответ из-за горизонта просигналил итальянский сухогруз. Теперь я смешиваю два крема с пятидесятипроцентными коэффициентами защиты в расчете на то, что в сумме они дадут сотню и защитят мое бледное тело, как куски картона.

Это в прошлом веке мы с друзьями-студентами скопили полторы копейки, навешали лапшу на уши родителям, положили в карманы зубные щетки и укатили на неделю в горы кататься на лыжах.

Курорт был дрянной, еда паршивая, лыжи кривые, а мы нищие и неприхотливые, как воробьи. Мы жили вшестером в двух комнатах, на завтрак ели кашу с хлебом, вечером пили дешевое вино и курили вонючие сигаретки, но были до потери пульса счастливы.

Прошлой зимой я расстроилась, когда обнаружила, что в меню, скажем так, неплохого курортного ресторана закончился зерновой хлеб, и совсем скисла, когда поняла, что забыла дома любимую подушку.

Ок, с годами человек меняется. Накапливает и наращивает не только кругозор и опыт, но и жирок на боку, делается подозрительным, упертым, привередливым, теряет лихой аллюр и любопытство во взгляде. Теперь все всё знают, меньше спрашивают и чаще поучают. Все оборачиваются очкастыми экспертами и прожженными занудами, которым не угодишь, которые уже все видели и с усталым видом обсуждают, какая нефть на вкус слаще.

В результате понты и потребности заводят в тупик, и для многих настоящей катастрофой оборачиваются самые простые вещи - необходимость выбраться из своего кондиционированного бьюика и спуститься в метро или переехать с Тверской улицы в Тверскую область.

Понятное дело, что номер в «Англетере» со всех сторон лучше комнаты в привокзальном приюте «Бардачок», но если вы отказываетесь ехать в другой город только потому, что ваш люкс занят, а полет эконом классом оскорбляет вашу спесь, то плохо ваше дело.

Справедливости ради, надо признать, что привередливость и поганый нрав проявляются независимо от успешности и карьерного роста. Кромешное занудство уравнивает бюджетника и человека с достатком. Но если первый еще вызывает понимание и сочувствие, когда ропщет на судьбу, забросившую его с прожиточным минимумом и хищной тещей в пучину Капотни, то капризы раздобревшей на платиновых карточках личности уже ничего хорошего не вызывают.

Одна такая дамочка как-то раз приползла жаловаться подружкам на скандал, который вышел у нее с мужем из-за размеров ее новой гардеробной. Мужчина самолично измерил шагами помещение, отведенное под ее шубы и лифчики, и заявил, что Георгиевский зал Кремля меньше этой костюмерной. Он зачем-то вспомнил, что пятнадцать лет назад женщина имела всего одну шубу и два вечерних платья, однако была не менее элегантна, экономически выгодна, весела и беззаботна.

Вместе с легкостью на подъем и неприхотливостью сдает и способность удивляться и радоваться жизни. Понятно, что сложно с той же искренностью, что и в первый раз, восхищаться сто сороковой поездкой в Париж или продолжать верить в любовь до гроба, стоя у алтаря с пятым мужчиной. Мало кто сохраняет оптимизм во взгляде на мир, женщину, мировую закулису и перспективу красиво заработать или промотать деньги. А зря.

С возрастом некоторые, так или иначе преуспевшие в жизни товарищи, до такой степени разочаровываются во всем, что начинают увлекаться какими-то неадекватными развлечениями, тонут в пороках или заводят себе юную и смешливую подружку, клокочущую от предвкушений, счастья и надежд. У них самих все предвкушения и надежды давно выгорели дотла. А чтобы заставить их что-то почувствовать, им надо шило втыкать в известное место, и то не факт, что из этого что-то получится.

Хорошо, никто не говорит, что и в сорок надо быть таким же беспечным придурком, как в двадцать. Но одно дело, печаль в глазах и опыт в анамнезе, и совсем другое — свинец в ногах и райдерский список в голове.

Говорят, это неизбежно. Не верю. Мне кажется, даже если человека не наградили нестареющим энтузиазмом, любопытством к жизни, легкостью на подъем и готовностью в одночасье лишиться своих бесценных миллионов или привычек, в процесс остывания души можно успешно вмешаться. Следить за ней, как за своей селезенкой. Одни изменения поддерживать, а другие контролировать. Хотя бы пытаться.

Потому что, когда человеку еще жить да жить, а у него из всех щелей песок сыплется, ему все не то и все не так, кругом одни твари, мир прогнил и от Парижа с души воротит, это как-то совсем печально.

Несправедливо расставаться с огнем в глазах и простыми радостями жизни только потому что вы повзрослели или преуспели. Вон, посмотрите на Мика Джаггера. Чуваку восьмой десяток, а его колбасит, как семнадцатилетнего. Ок, такое не всем дано, но, может, стоит хотя бы попробовать?

4

Я конечно не против словооборотов, даже за, если можно так сказать, но иногда меня они ставят в тупик. В долгий продолжительный тупик.
Дня три назад. Душируется колбаса — это процесс такой, колбасы под душем, для остывания. Все хорошо, но кран закрытия-открытия по неизвестным мне причинам оказался в другом помещении. Через двери за углом. Метров в двадцати от силы.
Померил температуру — на глаз и ощупь, а они у меня как шило, если и ошибаюсь, то на градус не более. Рядом стоит Бахтияр, это имя такое, весь во внимании взирая на процесс. Ну я и дал команду:
-Бвхтияр, закрой воду!
Тот рванул с места незамедлительно, резко и быстро. Я был даже удивлен такой исполнительностью. С визгом сапогов на повороте заскочил за двери и пропал. Я понял это минут через десять, когда вода из душа не прекращала литься. Чертыхнувшись и матюгнувшись пошел сам, вдруг он там за дверями разбился. Что, кстати, не исключено на такой скорости какая у него была и влажности пола. Но за дверями была тишина и покой и открытый кран тоже. Удивленно посмотрев по сторонам и в коридор уходящий на бойню, закрыл сам. Бахтияра в тот день больше не видел. Но его действие меня озадачило, ну то есть не уходило из головы. Поэтому встретив его на следующий день, прежде чем дать очередное задания, поинтересовался:
-Ты почему вчера кран не закрыл?!
-Забыл! - честно признался он.
-Забыл?! - опешил еще больше я, - так быстро и так недолго бежал и забыл? Как так?
-Вероятно потому что быстро бежал, - произнес он. Что, кстати, не внесло мне понимания. Поэтому посмотрев на мое удивление, он добавил. - Быстро бежал, быстро забыл!
-Иди принеси тару, - взял я паузу, чтобы осмыслить. И он опять рванул с места. - Э-э! - успел крикнуть на всякий случай я, - иди спокойно! И помни спокойно.