Результатов: 14

1

К теме учителей.
У нас была учительница химии, у которой очень сложно было получить
четыре, а пятерка вообще считалась невероятным событием.
Решила она нам устроить контрольную, надо было написать написать формулы
веществ по возрастанию: этан, метан, бутан... Что-то такое. Формул
десять, и под конец они такие длиннючие. Ну че там учить? Нашла
логическую закономерность, как они меняются от первой к десятой, и все
проблемы.
В результате пятерок было две - у меня и у моей соседки. Она, кстати, от
меня такой подлости не ожидала)) Нормальные учителя поднимают получивших
двойки и начинают пытать: почему не выучил, когда начнешь учиться и
т. д.
Химичка поднимает нас двоих. Спрашивает у соседки: - Откуда списывала?!
Та честно показывает на меня.
- Садись, два! (довольная как удав после упитанного кролика)
- Ты откуда списывала???
Я молча показываю на свою голову.
- Ах так??? Тогда иди к доске и пиши все там! (еще более довольный удав)
Я так же молча начинаю бодренько скрипеть мелом. Когда через пять минут
она не дождалась моего жалобного всхлипа и признания в собственной
тупости, она-таки развернулась и увидела... Что доску придется драить
заново, ибо восьмая формула на ней уже не помещалась.
Это лучшее событие того года - морда удава, у которого кролик встал
поперек горла!

2

Лет десять назад, когда мы с Лилей – молодожены – жили у ее родителей,
соседка сверху пустила «на постой» кавказцев, торговавших кожей на
рынке. Эти джигиты мылись последний раз при Горбачеве…. От них самих
пахло хуже, чем от их кож. Но это было полбеды – со своими кожами они
завезли таких тараканов, каких никто из нас до того в глаза не видывал:
черная усатая тварь не помещалась в спичечный коробок; они стучали
копытами так, что вода выплескивалась из собачьей миски. Они быстренько
расселились по всему подъезду, и когда в одной квартире их начинали
травить, они дружно переселялись к соседям.
Лилька их панически боялась и однажды, когда такая образина неожиданно
вылезла на дверцу холодильника, запустила в него тапкой. Лучше бы она в
него не попала – тварь расправила крылья, включила мотор и полетела...
На Лильку… Та с визгом рванула к выходу из кухни и, заскочив в туалет,
зачем-то заперла за собой дверь на защелку… .

3

Служил я в Погранвойсках КГБ при СМ СССР в Закарпатье, а точнее недалеко от славного города Ужгород, а еще точнее, совсем рядом с местным коньячным заводом. И, понятное дело, излишки бензина обменивались нами на коньячный спирт (бартерное время тогда было, конец 80-х). И начальник наш, доблестный пограничник, чем-то задним всегда чуял, что бензина как бы становится меньше, следовательно застава будет пьяной. И чуяв предпринимал решительные меры. Т.е. вечером проводил полную проверку помещения на предмет наличия спиртосодержащих напитков. Да вот все напрасно. И обиднее всего (начальнику, хороший, кста гря человек), было то, что несвежий вид бойцов поутру недвусмысленно свидетельствовал о том, что спиртосодержащие напитки таки были.

И хуже всего, что и замполит заставы, человек, которому по должности необходимо было знать, что "Ленин живее всех живых" так и не догадался заглянуть в ленинскую комнату, где стоял бюст вождя сделанный из гипса и полый внутри, куда прекрасно помещалась трехлитровая банка.

 

4

Обсуждение исходников Принс Персии:

Shere:
а ты знаешь же про замечательную хохму в другой игре Мехнера, Karateka? она была выпущена на двустороннем диске, но полностью помещалась на одну сторону. поэтому на другую сторону записали точно то же самое, но с одним маленьким изменением.
и когда вставивший диск не той стороной клиент звонил в техподдержку, он на всю жизнь узнавал, что в случае перевернутой картинки надо перевернуть диск в дисководе :)

6

Дело было на майские праздники 1984 года. Вспоминаете, да? Брежнева уже нет, Ельцин ещё только будет, над страной тем временем нависла угроза всесоюзной борьбы за трезвость, но народ, к счастью, этого ещё не знает и спит спокойно. Клуб туристов из подмосковного города М. собирается на валдайскую речку Мста — дрессировать новичков на тамошних порогах. Районная газета “За коммунизм” навязывает ребятам в компанию двух семнадцатилетних девчонок — меня и Лильку, будущих абитуриенток журфака МГУ. Мы должны сочинить что-нибудь “патриотическое о боях на Валдайской возвышенности” в номер к 9 мая, и нам даже выданы командировочные — рублей, что ли, по двадцать на нос… У председателя клуба Вити Д. хватает своих чайников и нет ни одного байдарочного фартука, но он зачем-то соглашается нас взять. Лилька не умеет плавать. Это интродукция.

Завязка — типичная. Ну, ехали поездом. Ну, тащили рюкзаки и железо до речки. Ну, собирали лодки. Ну, плыли. Всё это, в принципе, не важно — даже тот забавный факт, что, когда доплыли, наконец, до тех порогов, Лилькина лодка единственная из всех сподобилась, как это называют байдарочники, кильнуться (хотя боцманом специально был назначен самый надёжный ас Серёжа…) Лилю вытащили, лодку поймали, Серёжа сам доплыл… Перехожу, однако, ближе к делу.

Там такое место есть немножко ниже по течению (было тогда, во всяком случае) — очень удобное для стоянки, и все там останавливались на ночёвку. Дрова, правда, с собой везли — по причине отсутствия местного топлива. Народу собралось изрядно — не один наш клуб решил с толком использовать длинные первомайские выходные. Так что палатки пришлось ставить уже довольно далеко от воды. Помню, нас с Лилькой взялись опекать студенты небезызвестного Физтеха долгопрудненского — Оля и два Димы, туристы толковые и опытные. У них была на троих полутораместная палатка, но они ещё и нас приютили без особого труда — колышки только пониже сделали. Нас, девчонок, ребята в середину пристроили, сами по краям улеглись (холодновато ещё в начале мая-то). Палатка раздулась боками… Уснули все быстро и крепко.

Среди ночи просыпаюсь в кромешной темноте от того, что кто-то в самое ухо дурниной орёт: “А ОН ВСЁ ПОДГРЕБАЛ — АЙ ЛЮЛИ, ОЙ ЛЮЛИ!!! И ПЕСНЮ РАСПЕВАЛ — АЙ ЛЮЛИ, ОЙ ЛЮЛИ!!!” Дуэтом орёт — на два голоса. Пытаюсь вскочить — спальник, ясное дело, не даёт. Потом соображаю, что я в палатке, причём в самой середине. В непосредственной близости от моих ушей — только Оля и Лиля. Молча лежат, не спят. И Димки оба ворочаются, заснуть пытаются. Что характерно, тоже молча. Или, вроде, ругаются сквозь зубы — но как-то невнятно: неловко им вслух при девчонках (84-й год же, золотые времена, говорю я вам…:-) А эти ненормальные снаружи всё не унимаются: “В ПОРОГ ИХ ЗАНЕСЛО — АЙ ЛЮЛИ, ОЙ ЛЮЛИ!!! И ЛОДКУ УНЕСЛО — АЙ ЛЮЛИ, ОЙ ЛЮЛИ!!!” В общем, почти до рассвета проорали, благо, в мае, да ещё на Валдае, ночи короткие. Угомонились, наконец.

Утром, часов не то в шесть, не то в семь, просыпаюсь от шума на берегу. Продираю глаза, вылезаю на свет божий, вижу картину: у самой кромки воды наводят шухер два здоровенных верзилы в бушлатах и бескозырках. Выстроили по ранжиру всех, кто им на глаза попался на своё несчастье, и орут до боли знакомыми охрипшими голосами: “Товарищи бойцы!! Поздравляем вас с Международным днём солидарности трудящихся — праздником Первое Мая!! Пролетарии всех стран — соединяйтесь!! УР-РРА-А-АА!!!” Сонный народ подхватывает, даже с некоторым энтузиазмом: “Ура-а!” Верзилы — что бы вы думали — шмаляют вверх из настоящей ракетницы, пожимают всем руки, садятся в байдарку (она делает “буль” и оседает по верхний стрингер) и торжественно отчаливают. Оркестр, гудок, рукоплескания, букеты летят в воду, дамы промакивают слезинки батистовыми платочками…

Немного погодя часть нашей компании тоже отчалила: у Димок у двух зачёт, пропускать нельзя, а то к сессии не допустят. Оля без них, конечно, оставаться не захотела. Мы с Лилькой решили податься вместе с физтеховцами — у нас командировка, нам материал писать. И ещё, помню, присоединилась к нам одна семейная пара: муж в каком-то ящике почтовом работал, там режим строжайший, пять минут опоздания — объяснительную пиши… Благословил нас председатель Витя, а сам со второй половиной клуба остался учить молодняк пороги проходить.
И вот доплыли мы до какого-то города, где железнодорожная станция. Не помню сейчас, как называется, всё-таки давно дело было. Там надо на поезд садиться, чтобы в Москву. Приходим на вокзал (приползаем, вернее — рюкзаки же при нас, и железо это байдарочное), а там таких как мы — полный зал ожидания. И все нервные: на вечерний поезд московский билетов нет, а есть только на утро. Мужики начинают потихоньку психовать: им с утра кровь из носу надо быть в столице. И находят они неординарное инженерное решение: как только подъезжает поезд — штурмуют вагон, оккупируют тамбур, заваливают все двери рюкзаками и — уезжают, стараясь не слушать вопли проводницы. А мы остаёмся — четыре ещё не старые особы женского пола, и с нами две байдарки — казённые, между прочим, клубные. Да ещё свои рюкзаки. И денег только на билеты в общий вагон да на буханку чёрного хлеба и банку джема “Яблочно-рябиновый” осталось. Рябина красная, лесная, джем от неё горький…

Переночевали в зале ожидания на полу: кафельный был пол, жёлтый, как сейчас помню. Подходит утренний поезд, стоянка две минуты. Наш вагон — в другом конце состава. Мимо народ бежит с рюкзаками наперевес, все уехать хотят. А мы стоим возле своей горы барахла, растерялись совсем. Кто знает - тот знает, что такое байдарки “Таймень”, пусть и в разобранном виде. И вдруг…

Вот ради этого вдруг я всё это и пишу. Вдруг — откуда ни возьмись — два эти супостата окаянных, верзилы здоровенные, которые нам прошлую ночь спать не давали. Схватили каждый по две наши упаковки байдарочные и стоят нахально, озираются — что бы ещё такое ухватить. А байдарки клубные, казённые же…

До сих пор — столько лет прошло — а всё ещё стыдно. Вот, каюсь во всеуслышанье и публично: показалось мне на секунду, что сейчас смоются бугаи с нашими вещичками — и поминай как звали. И тут они орут на нас: “Ну что стоите — побежали!”

Добегаем до своего вагона, они запихивают наши вещи, запихивают нас, потом свои рюкзаки бросают, запрыгивают — на ходу уже… Полчаса потом завал в тамбуре растаскивали. Разбрелись по местам, перевели дух наконец.

Вагон плацкартный, билеты у всех без места — пристроились кто куда. Мы четверо, девочки-одуванчики, выбрали боковой столик. Достали банку с остатками джема этого горького, хлеба чёрного чуть меньше полбуханки на куски нарезали, сидим глотаем всухомятку, кипятка нету в вагоне. До дома ой как долго ещё… А супостаты наши, благодетели, напротив верхние полки заняли. “Ложимся, — говорят, — на грунт”. И легли: ноги в проходе на полметра торчат, что у одного, что у другого. Морды распухшие у обоих, красные, носы облупленные — на первом весеннем солнышке на воде в первую очередь носы сгорают. Лежат на локти опираются — один на левую руку, другой на правую, щёки по кулакам по пудовым как тесто стекают… Смотрят на нас сквозь опухшие веки, как мы вчерашним хлебом пытаемся не подавиться, и комментируют: “Да-а, бедно вы, пехота, живёте. То ли дело мы, моряки — у нас и сливки сгущенные, и сервелат финский, и “Саянчику” бутылочка найдётся…” Щёлкнули по кадыкам, подмигнули друг другу и в рюкзаки свои полезли. Сейчас как примут своего “Саянчику”, как пойдут переборки крушить — ой, мама…

А рюкзаки у них, кстати, были — это отдельная песня. Огромные — чуть ли не со своих хозяев ростом. Туда и байдарка разобранная помещалась (железо, наверное, у одного было, а шкура у другого), и всё остальное добро. Тяжеленные… Зато у каждого — только одно место багажа, хоть и явно негабаритный груз. Не потеряешь ничего, в спешке не забудешь… Удобно, что и говорить — тем, у кого духу хватит поднять.
И вот, значит, лезут они в эти свои великанские рюкзаки и достают… Банку сгущённых сливок, батон сервелата и бутылку газировки “Саяны”. И всё это нам сверху протягивают. А 84-й год на дворе, напоминаю в который раз. Заказы, талоны и нормы отпуска.

Вот не помню сейчас — сразу мы на это добро накинулись или всё-таки поломались сначала немножко для приличия… Если и ломались, то, наверное, не очень долго: есть дико хотелось. Навалились дружно, особо не заботясь о манерах… А они на нас сверху смотрят — один слева, другой справа, и такая в заплывших глазах нежность материнская… Картину Маковского помните — “Свидание”? В Третьяковке висела? В таком вот, примерно, ключе.

По дороге они нам ещё песню спели — про то, как “Из Одессы в Лиссабон пароход в сто тысяч тонн шёл волне наперерез и на риф залез…” Так гаркнули, что на переборку облокотиться было невозможно — вибрировала она до щекотки в бронхах. Проводница прибегала выяснять, что случилось. Весь народ, который после кафельного пола в зале ожидания отдыхал, перебудили. А песенка закольцованная, как сказка про Белого бычка. Не перестанем, говорят, пока все подпевать не начнут… Когда по третьему разу поехали — народ смирился, подхватывать стал потихоньку, а тут и Москва, Ленинградский вокзал…

Они ведь нас, обормоты сердобольные, ещё и до Ярославского вокзала дотащили и в электричку погрузили торжественно, ручкой помахали. И с тех пор благодетелей наших я не видела ни разу. И имён даже не знаю. Осталось только в памяти почему-то, что они, вроде бы, ленинградские были, не московские. Но опять же — столько лет прошло, не поручусь.

Вооот... Статью мы с Лилькой написали — омерзительную. Просто до сих пор стыдно вспомнить. Это сейчас я про войну понимаю кое-что — довелось взглянуть, было дело (никому не пожелаю). А тогда — “воды” налили про какой-то памятник, который в одной деревне случайно увидели, вот и весь патриотизм. Я псевдонимом подписалась, Лилька, правда, своей фамилией, ей не страшно было, она уже тогда замуж собиралась… Газета “За коммунизм” тоже довольно скоро сменила девичью фамилию и теперь называется... ээээээ... ну, допустим, "Лужки". Пишет, правда, всё так же и всё о том же…

Полжизни назад дело было, если разобраться, но морячков нет-нет, да и вспомню. Хоть бы спасибо им как следует сказать…

СПАСИБО!!!

7

Дачная история.

У знакомых деду за 80, но бодренький такой старичок. Летом они всей семьей на даче. И там им надоела рама от старого ржавого велосипеда, что валялась во дворе, а в мусорный контейнер она не помещалась. Дед на даче - единственный мужик...

Однажды деда попросили распилить этот велик, на что он отнекивался, мол, нет ножовки по металлу, да и зачем вещь портить ... Привезли ему ножовку. Дед - опять в отказ : "да зачем, велик хороший, может, пригодится еще" ... но все же уговорили, мол, весь вид этот хлам во дворе портит ...

На другой день, с утра пораньше, дед встал, ни свет ни заря, распилил велик на несколько частей, и , довольный, снова лег спать. Все бы ничего, одно НО.

Не старый велик, а новенький , внучкин ...

8

Когда наши дети стали подрастать, одна подруга из нашей стабильной компашки рассказала про своего отца.
___________________

Училась я на первом курсе и купила классную миниюбку. Натянула на себя, кручусь перед зеркалом, аж сама себе нравлюсь. Ножки стройные, молоденькие, попа круглая, красота!

И тут заходит отец. (Отца ее мы все знали. Серьезный и честный мужик, работяга.)

Я ему и говорю: "Папа, ну как тебе? Нравится?"
Папа посмотрел. Вздохнул. Еще раз посмотрел. Вздохнул и сказал:

"Знаешь, доця, я это вижу как-то по другому.
Я еще хорошо помню те времена, когда твоя попа у меня на ладошке помещалась".

9

Был у нас в вузе преподаватель Мешков. «От слова мешок», — как он сам объявил на первой лекции. Однажды он рассказал нам о своём хобби — коллекционировании газет с опечатками, и о главном шедевре своей коллекции. Это был номер можайской районной газеты (не помню названия, допустим, «Можайская правда»). Номер был от 25 апреля. На первой странице помещалось объявление о том, что весенняя сессия районного Совета депутатов откроется 26 марта. Передовая статья венчалась огромным заголовком «Начался сев озимых». Для тех, кто далёк от сельского хозяйства: «озимые» называются так потому, что их сеют осенью, под зиму. В самом тексте передовицы говорилось, что в почву своевременно внесена минеральная вода (обычно вносят минеральные удобрения). На второй странице помещалась статья, посвящённая предстоящему 160-летию Карла Маркса. Статья сопровождалась портретом Фридриха Энгельса. И это только самые яркие очепятки этого номера!
«Думаете, как мог появиться такой номер? — спросил нас Мешков. И пояснил. — Календарь в том году выдался трудный. 22 апреля был ленинский коммунистический субботник, 23 апреля — Пасха, 24 апреля — открытие охотничьего сезона. Подряд три дня жестокой пьянки! А 25-го вышла эта газета….»

11

Соседка сдавала квартиру милой интеллигентной барышне, из тех что «чистоту и порядок гарантируем».
Когда спустя месяц, предварительно созвонившись, она пришла за арендной платой, вид квартиры её слегка шокировал.
Не то чтобы речь шла о чистоте и порядке, нет. О чистоте и порядке речь уже не шла. В квартире царил просто жуткий бардак.
Разбросанные тут и там вещи не висели разве что на люстре, мусор видимо не выносился со дня вселения, а гора грязной посуды с остатками еды уже не помещалась в мойку.
Но больше всего соседку поразило то, что прямо посредине этого свинарника, как айсберг среди помойки, стоял накрытый чистой скатертью стол, и на нём пара изящных тарелочек с какими-то аппетитными заморскими деликатесами.
А возле стола стоял штатив с фотокамерой, и ещё какие-то осветительные приборы.
Заметив в глазах хозяйки немой вопрос, барышня охотно пояснила.
- Видите ли, - с некоторой даже гордостью сообщила она. – Дело в том что я блогер. Веду канал в инстаграмме о том, как красиво и правильно сервировать стол.

12

Разговор этот произошел лет пятнадцать назад. И вот сейчас я его вспомнила.
Однажды меня занесло корректором в маленькую редакцию. Совсем маленькую – офис занимал обычную квартиру в старом доме на Фонтанке. Ну и коллектив, соответственно, был оптимизирован экономным владельцем издания до предела – в нашем теремочке трудились плечом к плечу редактор, художница Ника, верстальщица и рекламщица - обе Верки, большая и малая. Необходимость такого элемента газетной деятельности, как журналист, не помещалась в начальственной голове. Зачем он нужен, если столько разных текстов произрастает на тучной ниве интернета, и всего-то делов – собрать их заботливыми руками редактора. Чтобы не нарваться на месть раскрученных саблезубых авторов, контент умыкался у тихих провинциальных графоманов и в покрытых розовыми девичьими прыщиками лирушечках. В общем, журналиста не было. Зато в отдельном кабинете красило ногти умопомрачительной красоты и глупости созданье, гордо называвшее себя офис-менеджером. Вначале премудрое начальство пыталось обойтись и без корректора, но нудные рекламодатели такой подход признали порочным. Пришлось уступить капиталу.
В первые дни, еще не разобравшись в особенностях редакционной политики, я сильно недоумевала, читая поступавшие от редактора, пожилой простодушной Тамары Николаевны, тексты. Кроме того, чувствовалось что-то странное в отношении ко мне сотрудников. Трудноуловимое – не то настороженность, не то опаска. Точнее сотрудниц – это был типичный женский монастырь. Единственный самец, большой раскидистый фикус Вася, ютился на подоконнике, грустно прижав ладошки-листья к стеклу. Окно, естественно, выходило во двор-колодец привычно угрюмого вида.
Через пару недель, когда все как-то потихоньку вошло в рабочую колею и в перерывах мы дружно гоняли на кухне чаи, я улучила подходящую минуту и спросила – что это было? Девицы переглянулись и засмеялись.
Как выяснилось из их рассказа, я была здесь уже не первым корректором. Причем два предыдущих успели произвести неизгладимое впечатление. Оба, точнее обе, были, как деликатно выразилась Верка большая, херакнутые. Первая посвящала все свободное время обличению козней нечистой силы, и легкомысленные молодые сотрудницы довольно скоро почувствовали себя неуютно. Вторая же отличалась редкой чистоплотностью. Мыла она все. Когда она вымыла под краном купленное в киоске мороженое, девицы решили, что вечный поиск ошибок пагубно влияет на душевное здоровье корректоров.
Но я мыла только руки и фрукты, с нечистой силой же и так всегда на короткой ноге, поскольку постоянно чертыхаюсь, - в общем, все облегченно выдохнули.
Мы очень мило сработались. Народ все был жизнерадостный и не вредный, общие темы – мужики и дети – всегда были под рукой, так что поводов для конфликтов не находилось. Единственное неудобство возникало, когда девицы вспоминали про телевизор. Стоило нам собраться на кухне в обеденный перерыв или на чай-кофе, как они тянулись за пультом. Я не протестовала. Просто стала выходить на обед минут на пятнадцать пораньше. Пила кофе и читала какую-нибудь книжку. Потом вваливались буйные Верки, плюхались на стулья, начинался шум-гам-телевизор. Я мирно брала книжку, чашку и отчаливала в тихую гавань, обратно на рабочее место.
Мои исчезновения не остались незамеченными.
В один прекрасный день, когда я встала и развернулась к выходу, сотрудницы подступили с вопросом – какого хрена.
- Девчонки! Просто я не люблю телевизор, вот и все, - объяснила я.
- Как это? - не поняла Верка большая.
- А… а для фона? – растерянно спросила Верка маленькая.
- А зачем? Вот зачем тебе телевизор «для фона»? Как это – «для фона»? – полюбопытствовала, в свою очередь, я. Тем более что меня действительно давно интересует этот странный феномен.
Верстальщица вдруг возмутилась.
- Потому что я не люблю тишину! Мне в ней неуютно.
- А мне наоборот, - проникновенно пыталась втолковать я. – Хочу слышать свои мысли. Вот тебе – разве этот галдеж не мешает их слушать?
Наступила тягостная пауза.
- Но я вовсе не хочу слышать свои мысли!
- Нет, ну как же все-таки без него? – вступила Тамара Николаевна. – А дома?
- И дома так же.
Девицы сопели. Телевизор орал. Я переминалась с ноги на ногу.
- Ужас… Бедные твои родственники… - наконец протянула Верка большая. - Да ты тиран! Даже тираннозавр!.. Нет, я все-таки не понимаю. Почему?!
И я сделала ужасную глупость. Пустилась в объяснения.
- Ну смотри. Вот он включается - это как если бы вдруг ко мне домой ввалились незнакомые гнусные рожи – о, во-во, вроде этих - и начали завывать, обсуждая новые приключения певицы Валерии или балерины Волочковой. Или Путина с Медведевым. Или еще хуже – сами певицы с балеринами приперлись. И кругом они тычут мне в нос своим грязным бельем, новыми пулялками и всячески производят принуждение к групповому замужеству. А я сижу в своей фланелевой пижамке со слониками, кофе мой стынет, и никуда от них не деться. Короче, мне все это мешает.
- Мешает чему?!
- Думать, - застенчиво ответила я.
И тут в их глазах однозначно прочиталось: «Вот оно! Корректор! Мы так и знали!»
Верка буркнула, помолчав (а все согласно кивали):
- Танька. Ты больная. Тебе надо к психиатру.
- Отчего же мне? Смотрите, вам неуютно в тишине - почему? Да потому что вы не можете остаться наедине со своими мыслями. Так, может, это вам надо к психиатру?
Все внимательно на меня посмотрели.
И Верка членораздельно, внятно пояснила:
- Нет, нам не надо. Тебе надо. ПОТОМУ ЧТО НАС БОЛЬШЕ.
(Татьяна Мэй)

14

Зашел на работе разговор о службе - кто где служил и кто как косил. Сослуживец рассказал свою историю. 10 лет назал, в разгар призывного возраста он работал админом в богатом банке, собирался жениться и служба в рядах воинства РК в его планы трагически не помещалась.

Пришла повестка. Он честно взял денег и честно пошел в военкомат. На вопрос веселого военкома о желании служить, четко по военному ответил:

- Никак нет, тов. майор, служить не хочу, но могу искупить. Вот две тыщи баксов.

- Хорошо, - сказал военком беря бабки, - Тогда у тебя сложный сколиоз и его надо задокументировать. Пошли на флюорографию.

В кабинете "флюры" ему дали в одну руку двухпудовую гирю с наказом держать руку вдоль тела как можно ниже к пятке, в другую руку здоровенную гантель, с указанием держать её в сторону от себя, чуть развернувшись. В таком романтическом образе "смерть Ахиллеса" и сделали снимок позвоночника. Получилось страшно.

На коммиссии военком со скорбным лицом спросил: - Как же ты сам прийти смог, сынок? Какая тебе армия? А замазанные в деле военные медики, глядя на снимок ржали, тряся щеками по погонам и сквозь слезы подписывали освобождение от армии.