Результатов: 4

1

Нина - ДЦПэшница. Еле ходит с костылями. Маленькая, скрюченая. Сама про себя шутила "Жил на свете человек - скрюченые ножки." Светленький был человечек, Ниночка. В НИИ работала, потом в фирмочке. И все надомницей. То расчеты делала дома, то заказы принимала. Как бы сейчас сказали - на удаленке.
В советское время успела получить от государства однушечку на первом этаже и машинку - "Таврию" с ручным управлением. Квартирка осталась, а машинку уже новую не дали. Иные пришли времена, инвалиды хрен кому нужны.
Помирают родители, остается от них двушка в наследство. Думала продать, да надоумили коллеги - "Сдавай. Рубль летит, как ком с горы. Продашь-проешь и все. А на съем ты цену повысишь и вот тебе прибавка к зарплате."
Риэлторов тогда еще мало было, искали через объявы в газете, через знакомых. И тут является красавец-араб. Изысканые манеры, дорогой костюм, золотые часы, парфюм, все дела. Он инженер. Учился в Кембридже и Сорбонне. Здесь по контракту на год. Да, район отдаленный, да ремонт советский, да третий этаж без лифта и мусоропровода. Но Хасана устраивает, он мужчина скромный и после английского студенческого городка еще не такое переживет. С сочувствием в голосе говорит (говорят на английском. Нина - переводчица, правда техническая, а у араба инглиш практически безупречный. Этакий саудовский интеллигент в пятом поколении. К тому же мы что - буржуи какие? Дружба народов крепко вбита в сознание советского человека.) "Нинель, я вижу Вам будет тяжело приезжать каждый месяц. Давайте я заплачу за год вперед, а вы мне скидку 10%." И Ниночка плывет от такого обращения, от парфюма, костюма и Сорбонны. И делает скидку, и принимает хрустящие бумажки. (Он английским фунтом расплатился.) И счастливая едет домой, вручив арабу ключи. "Таврия" уже скрипит, но тогда еще не сгнила.
И живет Нина целый год хоть не как кошка в сметане, но чуть получше прежнего. Позволяет себе и покушать повкусней и часть гардероба поменять и даже на новый диван разорилась.
Через год араб звонит, говорит, что приятно было познакомиться. Он уезжает в свои барханы к любимому верблюду. Ключи у соседки слева, оревуар, мадмуазель.
Нина едет на родительскую квартиру. Прибрать там и снова искать жильцов. Взбирается на третий этаж, соседка отдает ей ключи и смотрит с невероятной жалостью.
-Что? - спрашивает Нина.
И бабку прорывает, да так, что Ниночка медленно опускается на пол.
Хасан прибыл на хату с кучей чемоданов, двумя женами, двумя братьями в бурнусах и женами братьев. Плюс куча детей.
И вся эта шобла запихалась в двушку. В гостинную (или залу, как хотите). В маленькой комнате они резали и разделывали баранов, которых каждый день привозил с рынка один брат. В ванне спала жена брата, поскольку в залу все не влезли. Дети спали в коридоре и на кухне. На кухне же четыре арабских тетки с утра до вечера парили и жарили национальные блюда, от которых весь подъезд рыдал горючими слезами - острая перченая вонь.
Кто-то что-то вякнул, так арабцы мигом ему объяснили кто он такой и что сейчас будет, если русси не заткнется. Хасановы братья явно интеллигентами не были. По ходу выяснилось, что братья они друг другу, а Хасану то ли довереные слуги, то ли телохранители.
Нина на дрожащих ногах заходит в квартиру. Хата уделана в ноль! Баранья кровь и ошметки протекли под паркет. Запашина с ног сшибает. Зала ободрана и расписана фломиками бойких арабчат. Паркет частично выломан и опален. Кухня в толстом-толстом слое жира. Даже потолок. Унитаз верблюды разнесли вдребезги и пополам, пристроили на раструб воронку из линолеума. И так далее... и тому подобное... и до самой Италии...
Вот тебе и Сорбонна.
Остатки денег ушли на очистку и хоть какой-то ремонтик.
- Почему вы мне не позвонили?! - рыдала она. Соседушки стыдливо прятали глаза.
И с этого момента - все! Кончился слепой советский интернационализм. Лесом пошла доверчивость и "на год вперед."
Хоть в Кардене, хоть в золоте, хоть в парфюме.
Никаких арабов, кавказцев, негров, китайцев! Всех лесом!
Только славян!
И каждые две недели ездит - проверяет.
И уже двадцать с лишним лет - так и только так!

4

Сижу это я вчера дома, никого не трогаю, своими делами занимаюсь. Телефонный звонок, причём номер высветился незнакомый. «Господин такой-то?» - в трубке голос, и не дожидаясь подтверждения, представился. Фамилию я не разобрал, а звание с перепуга тоже неразборчиво понял. Что-то вроде генерал-майора банковских войск. «У Вас счёт в нашем банке есть» - то ли вопрос, то ли утверждение. «Так точно, - рапортую, - есть.» «Сколько на нём, пятьдесят тысяч имеется?» «Ну что Вы, - я от волнения даже нервно рассмеялся. – Миллионов семь-восемь, может, чуть больше, не помню. Мне посмотреть в бумагах?» «Не надо. – Осадил меня голос. – А вот номер карточки продиктуйте. Я ведь Вас почему беспокою…» Причину я опять же не понял, ясно стало лишь, что готовится нечто ужасное, в результате чего вся моя денежка пропадёт. «Так вот, -заключил генерал. – Надо проверить.» «Записывайте, - тут я обнаружил, что уже не сижу за столом, а стою – из почтительности. Ручка и бумага у Вас наготове? Итак…» Диктую я увлечённо, но тут собеседник мой меня прерывает: «Нет-нет, слишком много цифр. Такого быть не может. Начните-ка сначала. И чуть помедленнее.» Называю вторично, и опять он меня прерывает: «Снова ряд слишком длинный, и цифры совсем другие, чем Вы в первый раз называли.» Слышу по тону, что на меня уже сердиться начали. «Так ведь я по памяти, - объясняю, - а память у меня плохая.» «Вот что, - командует он. – Доставайте банковскую карточку, с неё номер и считайте.» «Пару минут.- докладываю. – Я пойду её найду, Вы только не рассоединяйтесь.»
Сижу я, делами своими скорбными занимаюсь, изредка к трубке наклоняюсь, слышу, как он там взволнованно сопит. Время идёт, он, наконец, связь прервал.
Второй звонок. «Как же так, - укоряю. – Я карточку нашёл, к телефону вернулся, а Вас уже нет.» «Карточка у Вас в руке? – рычит он. – Диктуйте номер!» «Откуда ж в руке? – удивляюсь. – Я её уже обратно убрал.» «До-ста-вай-те!!! И на этот раз чтоб быстро!» «Одну минуточку, господин генерал-лейтенант. Уже бегу. Только Вы на этот раз связь не прерывайте.» Точно, военный, они никогда, если их в разговоре чуть в звании повысишь, не возражают. Тут уж без обмана. Помню, я нашего батальонного батю подполковника Ощипко всегда товарищем полковником величал, так он ни разу не поправил, не обиделся.
Так эта история и повторялась. Я делами занимаюсь, он ждёт. Потом он рассоединяется, а я как раз в это время карточку нашёл, якобы, и к телефону вернулся. И ужасно расстроился.
А мне вдруг спать захотелось. Это что – я засыпаю, а тут телефонное трень- брень? Как звонок отключается, не помню, надо в справочнике смотреть, вспомнилось лишь, что делается это и на телефонной трубке и на самой основе, дважды то есть. Ну сию возню псу под хвост, лень. А спать хочется всё сильнее. «Товарищ генерал-полковник, - произношу еле-еле. – Мне сейчас уходить срочно надо, не могу карточку искать. Срочно-срочно надо.» Он поразмышлял чуть. «Хорошо, -говорит. – Я Вам завтра в это же время перезвоню. Будьте возле телефона, и чтоб банковская карточка в руке была!» «Так точно. Ровно через 24 часа 0 минут буду у телефона с карточкой в руке.»
Вот, скоро он перезвонить должен. Эти военные – они такие простые, такие доверчивые. Может, я ему в награду за настойчивость какую-нибудь песенку под гитару спою.