Результатов: 10

1

- У меня была такая надувная кукла! - мечтательно стонет молодой человек. -
Совершенно потрясающая! Кожа, как бархат, из мягкого пластика, настоящие золотые
волосы локонами рассыпаются по плечам. Высокая твердая грудь, как у Софи Лорен.
Гибкая, словно всегда готова для любви! Мне с ней было лучше, чем с настоящей
женщиной.
- Ну и что же случилось?
- Вчера мы поссорились, и она вернулась к своему фабриканту.

2

- У меня была такая надувная кукла! - мечтательно стонет
молодой человек. - Совершенно потрясающая! Кожа, как
бархат, из мягкого пластика, настоящие золотые волосы
локонами рассыпаются по плечам. Высокая твердая грудь, как
у Софи Лорен. Гибкая, словно всегда готова для любви! Мне с
ней было лучше, чем с настоящей женщиной.
- Ну и что же случилось?
- Вчера мы поссорились, и она вернулась к своему фабриканту.

3

И ПАТРОНОВ У НИХ НЕТ!

Примотал на месяц из своего Сан-Франциско в свой Киев – на последний звонок, выпускной вечер и поступление дочки. Поселился у себя дома. Во дворе полно дорогих иномарок, но в парадном темень – впадлу купить и вкрутить лампочки. В порядке, что ли, гуманитарной помощи Америки нэзалэжной Україне покупаю лампочки и вызываю электрика из ЖЭКа – вкрутить. Он начинает с моего, второго этажа, но у него ничего не получилось: оказалось, рассыпался патрон для лампочки. И электрик мне жалуется, что советские патроны служили по 40 лет, а украинские рассыпаются раньше, чем перегорает лампочка. Но и таких ПАТРОНОВ У НИХ НЕТ.

Тут и вспомнился ретроанек советских времён:

Рабиновича вызывают в КГБ:
- За распространение клеветнических слухов, что в СССР нет мяса, масла, …, вообще ничего нет, расстреляем, а пока идите.
Он выходит и чешет репу:
- И ПАТРОНОВ У НИХ НЕТ!

… Вот так история таки повторяется как фарс.

5

— У меня была такая надувная кукла! — мечтательно стонет молодой человек. — Совершенно потрясающая! Кожа, как бархат, из мягкого пластика, настоящие золотые волосы локонами рассыпаются по плечам. Высокая твердая грудь, как у Софи Лорен. Гибкая, словно всегда готова для любви! Мне с ней было лучше, чем с настоящей женщиной.
— Ну и что же случилось?
— Вчера мы поссорились, и она вернулась к своему фабриканту.

6

Эта история про телефон. Не-не, не мобилу и даже не айфон, обычный дисковый или кнопочный телефон.
Моя карьера снабженца начиналась неплохо. Я даже завел себе небольшую записную книжку, куда записывал задание на день. Выглядело это примерно так:
1.Цех домостроения — подшипник один
2.Цех лесопиления — полотна пил, десять.
3.Директор — спирт, немеряно.
4.Иринка завсклад — любовь. Слово секс тогда еще было непринято, поэтому я и писал «любовь», написав прикрывал глаза, ух хороша была чертовка, жмурился с сладостной неге очередной встречи, потом встряхивая головой отгоняя грезы и дописывал еще пару раз любовь, любовь, а в конце ставил многоточие.
5.Телефон — сколько можно.
Менялись только первые пункты, 3,4 и 5 были неизменны. Самое трудное было с телефоном, спирту у вояк было немерено, Иринка никогда не противилась, а то и сама настаивала, а вот с телефоном ну просто беда. Все лишь потому, что наш директор Ким Дмитриевич, лакнув с утра привезенного мной спирта, на звонки с просьбой лишней соточки кубов пиломатериала или оконных рам по спецзаказу, отвечал примерно так:
-Алле. Да... Что!!! Да вы там охренели что ли, у меня план, дома на Магадан, у меня объединение и министерство каждый день на проводе висят. План государственной важности... - при этих словах он начинал долбить телефонной трубкой об стол — план! План!!! - странно, но мне кажется на том конце провода думали, что мы работаем здесь не покладая рук, может даже в четыре, а то и пять смен на дню. Поговаривают, что хотели даже вручать переходящее красное знамя по Дальлесстрою. На этом же конце, первой не выдерживала трубка от телефона, разлетаясь на мелкие кусочки. Я их и клеил и изолентой сматывал, менял во всех кабинетах, в тресте на складе выписывал все, просто все и собирал по другим организациям. Их все равно не хватало. Единственная радость была в этом моменте, что я с вечера звонил Иринке и говорил, чтобы принесла директору новый телефон, ну и ко мне попутно в кабинет заглянула...
Как я попал к шахтерам, уже и не помню, но видимо что-то надо было из первых двух граф, зашел на их склад и охренел! Это было просто чудо. Целый стеллаж был завален телефонами, правда не венгерскими и даже не чешскими, а обычными шахтными советскими. Водопыленепроницаемые, да походу и пуленепробиваемые, это было то, что мне надо, я понял это сразу. И хрен с ним, что весил такой телефон килограмм тридцать без проводов, до машины я его по-любому дотащил.
Вечером я вызвал телефониста по совместительству электрика и пока директора не было, присобачил этот телефон к тумбочки стола, уйдя домой со спокойной совестью. Не успел я утром объявится на работе, на столе забренчал телефон. Я снял трубку.
-Давай ко мне! - после какого-то бульканья, скрежета, услышал я голос из преисподней.
-Ага! - сказал я, поняв, что это никто другой как директор, но главное телефон то ведь работает.
-Что это за ху..., что за вещь? - не успев открыть двери его кабинета, услышал я. - на кой хрен ты ее сюда припер? - отряхивая изо рта пыль от трубки, поинтересовался он.
-Понимаете, Ким Дмитриевич, на меня косо смотрят в тресте. За мной охотится ОБХСС, думая, что я где-то торгую этими телефонами направо и налево. В бухгалтерии, плановом и производственном трубки берут по трое, потому что в другом случае они рассыпаются. Это последний шанс и у меня и всех производителей телефонов.
-А, ну да! - кивнул он головой, - спирт есть?
-Телефон протереть что ли? Сейчас принесу. - пока я ходил за спиртом на склад и как всегда задержался у Иринки, произошла катастрофа. Когда я со спиртом открыл опять дверь директорского кабинета я увидел это воочию. Не, Ким Дмитриевич молча и тупо разглядывал телефонную трубку, а все что было на столе, включая стекло, полироль стола, всякие там наборчики с принадлежностями, все было разнесено подчистую, в пух и прах.
-Ты представляешь, позвонили, просили проекты выслать... - произнес директор не сводя глаз с трубки. Я поставил спирт и хлопнул дверью.
-Алле, это трест? - звонил я уже со своего кабинета, - узнали? Ну вот и хорошо. У вас там мебель кабинетная на складе есть? Отлично! Мне надо десять директорских столов, зарезервируйте там на меня. Да, десять! Столько нету? Ну тогда пятьдесят телефонных аппаратов...

7

Задолбало, что скоро вырастет поколение, не знающее, что такое открытый огонь.

Светодиодные свечи, пластмассовое "пламя" которых можно спокойно трогать руками, встречаются всё чаще. И ладно, если бы они использовались лишь для создания романтической обстановки, но нет, на них переходит, пока очень медленно, даже... церковь. Не, серьёзно, совсем недавно видел. Пока всего несколько светодиодных на сотни полторы обычных, но ведь это только начало.

Костры? Популярность турпоходов сильно упала, теперь слово "туризм" обычно означает совсем другое.

Газовые плиты раньше зажигали спичками, теперь они зажигаются сами встроенными высоковольтными блоками. Но там хотя бы открытое пламя осталось, а в большинстве вновь возводимых домов плиты - электрические.

Двигатели внутреннего сгорания пока ещё существуют, но на то оно и внутреннее, что снаружи не видно. Но и эти двигатели очень медленно сдают позиции - не замечаем мы этого пока только потому, что находимся в самом начале процесса.

Ещё в начале прошлого века огнём нагревали паяльники и утюги, теперь же об этом многие даже не подозревают.

Последним оплотом открытого огня остаётся курение, но и там... Вейпы зашли плохо, они исчезли так же стремительно, как и появились - вкус не тот, зато у "Айкосов", "Гло", и что там ещё бывает, популярность растёт стремительно, там вкус почти тот же, а телодвижений меньше. Так ведь лет через двадцать спички и зажигалки из продажи исчезнут - не нужны будут.

А значит, в чрезвычайной ситуации или на необитаемом острове многим будет просто нечем зажечь костёр, чтобы выжить, потому что зажигалок нет, а способы добычи огня трением будут знать только немногочисленные выживальщики. А в случае пожара... С одной стороны, УЛПЦТ больше нет, с другой - мы живём в мире, где практически все аккумуляторы - литий-ионные, поэтому пожары очень редко, но случаются. Представляю себе, как лет через пятьдесят люди смотрят на странное явление, которого они живьём никогда не видели, и понятия не имеют, что с ним делать. И ведь вроде бы на ОБЖ проходили в теории, и в новостях какие-то лесные пожары показывали. Но живьём - никогда. И вот вместо того, чтобы звонить в 112, люди стоят в ступоре, не понимая, что вообще перед ними происходит - какие-то светящиеся языки, от них исходит тепло, над ними какие-то облака поднимаются... А вещи корчатся, рассыпаются и исчезают.

Прямо как "дуболомы" в сказке Волкова.

8

Не мое (из Интернета)
Конец 1980-х годов. Последние годы существования Советского Союза. Глухая деревня на Дальнем Востоке.
Рассказ учительницы из этой деревни.

" Меня уговорили на год взять классное руководство в восьмом классе. Раньше дети учились десять лет. После восьмого класса из школ уходили те, кого не имело смысла учить дальше. Этот класс состоял из таких почти целиком. Две трети учеников в лучшем случае попадут в ПТУ. В худшем — сразу на грязную работу и в вечерние школы. Мой класс сложный, дети неуправляемы, в сентябре от них отказался очередной классный руководитель. Директриса говорит, что, если за год я их не брошу, в следующем сентябре мне дадут первый класс.

Мне двадцать три. Старшему из моих учеников, Ивану, шестнадцать. Он просидел два года в шестом классе, в перспективе — второй год в восьмом. Когда я первый раз вхожу в их класс, он встречает меня взглядом исподлобья. Парта в дальнем углу класса, широкоплечий большеголовый парень в грязной одежде со сбитыми руками и ледяными глазами. Я его боюсь.

Я боюсь их всех. Они опасаются Ивана. В прошлом году он в кровь избил одноклассника, выматерившего его мать. Они грубы, хамоваты, озлоблены, их не интересуют уроки. Они сожрали четверых классных руководителей, плевать хотели на записи в дневниках и вызовы родителей в школу. У половины класса родители не просыхают от самогона. «Никогда не повышай голос на детей. Если будешь уверена в том, что они тебе подчинятся, они обязательно подчинятся», — я держусь за слова старой учительницы и вхожу в класс как в клетку с тиграми, боясь сомневаться в том, что они подчинятся. Мои тигры грубят и пререкаются. Иван молча сидит на задней парте, опустив глаза в стол. Если ему что-то не нравится, тяжелый волчий взгляд останавливает неосторожного одноклассника.

Районо втемяшилось повысить воспитательную составляющую работы. Мы должны регулярно посещать семьи в воспитательных целях. У меня бездна поводов для визитов к их родителям — половину класса можно оставлять не на второй год, а на пожизненное обучение. Я иду проповедовать важность образования. В первой же семье натыкаюсь на недоумение. Зачем? В леспромхозе работяги получают больше, чем учителя. Я смотрю на пропитое лицо отца семейства, ободранные обои и не знаю, что сказать. Проповеди о высоком с хрустальным звоном рассыпаются в пыль. Действительно, зачем? Они живут так, как привыкли. Им не нужна другая жизнь.
Дома моих учеников раскиданы на двенадцать километров. Общественного транспорта нет. Я таскаюсь по семьям. Визитам никто не рад — учитель в доме к жалобам и порке. Я хожу в один дом за другим. Прогнивший пол. Пьяный отец. Пьяная мать. Сыну стыдно, что мать пьяна. Грязные затхлые комнаты. Немытая посуда. Моим ученикам неловко, они хотели бы, чтобы я не видела их жизни. Я тоже хотела бы их не видеть. Меня накрывает тоска и безысходность. И через пятьдесят лет здесь будут все так же подпирать падающие заборы слегами и жить в грязных, убогих домах. Никому отсюда не вырваться, даже если захотят. И они не хотят. Круг замкнулся.

Иван смотрит на меня исподлобья. Вокруг него на кровати среди грязных одеял и подушек сидят братья и сестры. Постельного белья нет и, судя по одеялам, никогда не было. Дети держатся в стороне от родителей и жмутся к Ивану. Шестеро. Иван старший. Я не могу сказать его родителям ничего хорошего — у него сплошные двойки. Да и зачем что-то говорить? Как только я расскажу, начнется мордобой. Отец пьян и агрессивен. Я говорю, что Иван молодец и очень старается. Все равно ничего не изменить, пусть хотя бы его не будут бить при мне. Мать вспыхивает радостью: «Он же добрый у меня. Никто не верит, а он добрый. Он знаете, как за братьями-сестрами смотрит! Он и по хозяйству, и в тайгу сходить… Все говорят — учится плохо, а когда ему учиться-то? Вы садитесь, садитесь, я вам чаю налью», — она смахивает темной тряпкой крошки с табурета и кидается ставить грязный чайник на огонь.

Этот озлобленный молчаливый переросток может быть добрым? Я ссылаюсь на то, что вечереет, прощаюсь и выхожу на улицу. До моего дома двенадцать километров. Начало зимы. Темнеет рано, нужно дойти до темна.

— Светлана Юрьевна, подождите! — Ванька бежит за мной по улице. — Как же вы одна-то? Темнеет же! Далеко же! — Матерь божья, заговорил. Я не помню, когда последний раз слышала его голос.

— Вань, иди домой, попутку поймаю.

— А если не поймаете? Обидит кто?

Ванька идет рядом со мной километров шесть, пока не случается попутка. Мы говорим всю дорогу. Без него было бы страшно — снег вдоль дороги размечен звериными следами. С ним мне страшно не меньше — перед глазами стоят мутные глаза его отца. Ледяные глаза Ивана не стали теплее. Я говорю, потому что при звуках собственного голоса мне не так страшно идти рядом с ним по сумеркам в тайге.
Наутро на уроке географии кто-то огрызается на мое замечание. «Язык придержи, — негромкий спокойный голос с задней парты. Мы все, замолчав от неожиданности, поворачиваемся в сторону Ивана. Он обводит холодным, угрюмым взглядом всех и говорит в сторону, глядя мне в глаза. — Язык придержи, я сказал, с учителем разговариваешь. Кто не понял, во дворе объясню».

У меня больше нет проблем с дисциплиной. Молчаливый Иван — непререкаемый авторитет в классе. После конфликтов и двусторонних мытарств мы с моими учениками как-то неожиданно умудрились выстроить отношения. Главное быть честной и относиться к ним с уважением. Мне легче, чем другим учителям: я веду у них географию. С одной стороны, предмет никому не нужен, знание географии не проверяет районо, с другой стороны, нет запущенности знаний. Они могут не знать, где находится Китай, но это не мешает им узнавать новое. И я больше не вызываю Ивана к доске. Он делает задания письменно. Я старательно не вижу, как ему передают записки с ответами.

В школе два раза в неделю должна быть политинформация. Они не отличают индийцев от индейцев и Воркуту от Воронежа. От безнадежности я плюю на передовицы и политику партии и два раза в неделю пересказываю им статьи из журнала «Вокруг света». Мы обсуждаем футуристические прогнозы и возможность существования снежного человека, я рассказываю, что русские и славяне не одно и то же, что письменность была до Кирилла и Мефодия.

Я знаю, что им никогда отсюда не вырваться, и вру им о том, что, если они захотят, они изменят свою жизнь. Можно отсюда уехать? Можно. Если очень захотеть. Да, у них ничего не получится, но невозможно смириться с тем, что рождение в неправильном месте, в неправильной семье перекрыло моим открытым, отзывчивым, заброшенным ученикам все дороги. На всю жизнь. Без малейшего шанса что-то изменить. Поэтому я вдохновенно им вру о том, что главное — захотеть изменить.

Весной они набиваются ко мне в гости. Первым приходит Лешка и пристает с вопросами:

— Это что?

— Миксер.

— Зачем?

— Взбивать белок.

— Баловство, можно вилкой сбить. Пылесос-то зачем покупали?

— Пол пылесосить.

— Пустая трата, и веником можно, — он тычет пальцем в фен. — А это зачем?

— Лешка, это фен! Волосы сушить!

Обалдевший Лешка захлебывается возмущением:

— Чего их сушить-то?! Они что, сами не высохнут?!

— Лешка! А прическу сделать?! Чтобы красиво было!

— Баловство это, Светлана Юрьевна! С жиру вы беситесь, деньги тратите! Пододеяльников, вон полный балкон настирали! Порошок переводите!

В доме Лешки, как и в доме Ивана, нет пододеяльников. Баловство это, постельное белье.

Иван не придет. Они будут жалеть, что Иван не пришел, слопают без него домашний торт и прихватят для него безе. Потом найдут еще тысячу поводов, чтобы завалиться в гости, кто по одному, кто компанией. Все, кроме Ивана. Он так и не придет. Они будут без моих просьб ходить в садик за сыном, и я буду спокойна — пока с ним деревенская шпана, ничего не случится, они — лучшая для него защита. Ни до, ни после я не видела такого градуса преданности и взаимности от учеников. Иногда сына приводит из садика Иван. У них молчаливая взаимная симпатия.

На носу выпускные экзамены, я хожу хвостом за учителем английского Еленой — уговариваю не оставлять Ивана на второй год. Затяжной конфликт и взаимная страстная ненависть не оставляют Ваньке шансов выпуститься из школы. Елена колет Ваньку пьющими родителями и брошенными при живых родителях братьями-сестрами. Иван ее люто ненавидит, хамит. Я уговорила всех предметников не оставлять Ваньку на второй год. Елена несгибаема. Уговорить Ваньку извиниться перед Еленой тоже не получается:

— Я перед этой сукой извиняться не буду! Пусть она про моих родителей не говорит, я ей тогда отвечать не буду!

— Вань, нельзя так говорить про учителя, — Иван молча поднимает на меня тяжелые глаза, я замолкаю и снова иду уговаривать Елену:

— Елена Сергеевна, его, конечно же, нужно оставлять на второй год, но английский он все равно не выучит, а вам придется его терпеть еще год. Он будет сидеть с теми, кто на три года моложе, и будет еще злее.
Перспектива терпеть Ваньку еще год оказывается решающим фактором, Елена обвиняет меня в зарабатывании дешевого авторитета у учеников и соглашается нарисовать Ваньке годовую тройку.

Мы принимаем у них экзамены по русскому языку. Всему классу выдали одинаковые ручки. После того как сданы сочинения, мы проверяем работы с двумя ручками в руках. Одна с синей пастой, другая с красной. Чтобы сочинение потянуло на тройку, нужно исправить чертову тучу ошибок, после этого можно браться за красную пасту.

Им объявляют результаты экзамена. Они горды. Все говорили, что мы не сдадим русский, а мы сдали! Вы сдали. Молодцы! Я в вас верю. Я выполнила свое обещание — выдержала год. В сентябре мне дадут первый класс. Те из моих, кто пришел учиться в девятый, во время линейки отдадут мне все свои букеты.

Прошло несколько лет. Начало девяностых. В той же школе линейка на первое сентября.

— Светлана Юрьевна, здравствуйте! — меня окликает ухоженный молодой мужчина. — Вы меня узнали?

Я лихорадочно перебираю в памяти, чей это отец, но не могу вспомнить его ребенка:

— Конечно узнала, — может быть, по ходу разговора отпустит память.

— А я вот сестренку привел. Помните, когда вы к нам приходили, она со мной на кровати сидела?

— Ванька! Это ты?!

— Я, Светлана Юрьевна! Вы меня не узнали, — в голосе обида и укор. Волчонок-переросток, как тебя узнать? Ты совсем другой.

— Я техникум закончил, работаю в Хабаровске, коплю на квартиру. Как куплю, заберу всех своих.

Он легко вошел в девяностые — у него была отличная практика выживания и тяжелый холодный взгляд. Через пару лет он действительно купит большую квартиру, женится, заберет сестер и братьев и разорвет отношения с родителями. Лешка сопьется и сгинет к началу двухтысячных. Несколько человек закончат институты. Кто-то переберется в Москву.

— Вы изменили наши жизни.

— Как?

— Вы много всего рассказывали. У вас были красивые платья. Девчонки всегда ждали, в каком платье вы придете. Нам хотелось жить как вы.

Как я. Когда они хотели жить как я, я жила в одном из трех домов убитого военного городка рядом с поселком леспромхоза. У меня был миксер, фен, пылесос, постельное белье и журналы «Вокруг света». Красивые платья я сама шила вечерами на машинке.

Ключом, открывающим наглухо закрытые двери, могут оказаться фен и красивые платья. Если очень захотеть".

9

По одежке встречают.

Юрфирма. Прошлая зима. Утро. Сотрудники забегают в двери и рассыпаются по клетушкам "опена". На ресепсе занимает пост строгая красавица Динара, работающая с июня.
И тут в дверь заходит дед. Классический деревенский дед - желтоватый заиндевелый тулуп с меховым воротником высотой в небоскреб, разлапистая меховая шапка, которая свешивается на уши и лоб развитыми боковинами, бесформенные толстые штаны поверх ботов типа "прощай молодость". Плюс то ли шарф, то ли платок из серой шерсти, намотаный так, что только глаза видны. Единственная деталь, не вписывающаяся в образ, - городской рюкзачок.
-Здравствуйте. - произносит Динара, уже четко усвоившая (после пары головомоек), что "хоть пьяный-сраный, а клиент, и возможно с чем-то прибыльным." -Вы по какому вопросу?
-Здрассте, Дина. Я это, на работу, типа, иду.
Процессор Динары зависает, о чем сигнализируют хлопающие ресницы. Голос одного из ведущих спецов - а внешность чуть ли не бомжацкая!
"Дед" подмигивает королеве ресепса, проскакивает в офис и начинается чудесное превращение. Тулуп - на деле старая дубленка - и шапка сбрасывается на жалобно скрипнувшую вешалку, туда же вешается серый толстый шарф. Пока еще чучело выхватывает из рюкзака лаковые туфли и ныряет в туалет - снять штанищи, клочковатый свитер и сменить обувь. Вуаля! И вовсе то не дедушка с деревни, а Александр Константиныч, умница-разумница, юрист по наследствам.
Процессор перезагружается:
-А.К., но почему вы так жутко оделись?
-Динарочка, солнышко, посмотрите за окошко - на улице зима. В городе минус семнадцать, у меня в деревне - минус двадцать пять, рядом речка. Холодина с сыростью. Утром у меня тупо не завелась машина и пришлось идти на электричку. Хорошо, что я не выкинул старые вещи папы...