Результатов: 4

1

Если позволяет возраст и отсутствие мозгов, то почему бы и нет?
В этот раз отсутствие мозгов натолкнуло нас на одну прекрасную и весьма
талантливую пакость.

… Во дворе дома рабочие варили гудрон. Бочки дымились, рабочие
матерились, черное месиво булькало и все это вместе создавала такую
романтическую атмосферу, что мы, мелкие пацаны ну никак не могли пройти
мимо.

- Дядя, а дай нам немного гудрона? – два уличных хлопца с ведром стояли
перед прорабом, который, только что пообедав и приняв на грудь, был в
весьма прекрасном расположении души. Одним из этих хлопцев с ведром был
я.

Дядя доброжелательно оглядел нас, сказал что-то типа да йтытьблнахбись
оно в рот, берите, жалко что ли, нах? И отлил полведра черного,
горячего месива.
Мы поначалу собирались его залить в разные формы и понаделать всяческого
интересного, но сосед, существо никогда не трезвое и поэтому регулярно
битое женой, встретившись нам на пути буркнул что-то типа «опять что-то
сперли, бандиты малолетние», и тем самым предрешил свое ближайшее
будущее.

Нам стало резко обидно, тем более, что в этот раз мы ничего не сперли, а
очень даже честно выпросили. Фактурные изделия из гудрона отошли на
второй план, а на передний вылез вопрос – как напакостить соседу за его
слова несправедливые, ранящие трепетные детские души?

То, что нас опасались почти все взрослые соседи, никоим образом не
говорит о пробелах в воспитании и огрубевшей духовности. А вот сосед
этот нас не опасался. Он был смелым и глупым, этот сосед.

На повестке дня резко обозначился вопрос, как наказать соседа, чтобы
впредь он не говорил про нас всякости несправедливые и порочащие.

Предложение залить гудроном замочную скважину было отметено ввиду его
неэстетичности. Также не было принято во внимание предложение нассать на
коврик перед дверью. Во-первых, писать мы не хотели, а во-вторых хорошо
помнили, как за этим делом заловили пацана с нашего двора. Сначала его
воспитывала предполагаемая жертва в виде шарообразной тетки, потом его
воспитывал папа лично, потом его папу воспитывала тетка, потом папа,
вдохновленный теткиными непедагогическими словами, опять воспитывал его,
потом все вместе дружно пошли к тетке и пацан собственноручно стирал
коврик в теткиной ванне. Потом пацан пошел домой, а папа остался. Потом
пришла с работы мама и с виртуозностью средневекового иезуита выпытала
все события дня минувшего. Потом он вместе с мамой пошел показывать
квартиру, где писал на коврик. Но мама почему-то на коврик даже не
посмотрела. А посмотрела она взглядом тяжелым, как кузнечный молот на
дверь и сказала – «Иди сынок домой».
Что там было не знает никто, только испуганные соседи тихим шепотом
рассказывали друг другу, как мама катала шарообразную тетку по
лестничной площадке, и как папа, после теткиного самогона кривой как
ветка саксаула, скакал по подъезду в семейных трусах и кричал, что он де
тимуровец и помогает людям стирать обосанные хулиганами коврики.

В общем, вспомнив сию трагедию, мы отказались от такого мщения.
Мы зашли в подъезд, посмотрели на соседскую квартиру… Кто помнит,
раньше, когда все было плохо и застойно, обувь выставляли в коридор. Да,
все тогда было плохо, но обувь стояла. И никто ее не воровал. Хотя было
все плохо. Да.
В этот раз перед соседскими дверями стояли его валенки. Нам, тогда еще
мелким мальчишкам, эти валенки казались туннелями в вонючую преисподнюю.
Про вонючую я ни капельки не преувеличиваю. То, что сосед выставил свои
валенки за дверь, можно было определить по запаху еще с первого этажа.
Собаки, инстинктивно опасаясь сжечь свои обонятельные органы, боялись
заходить в подъезд. А летом к нам даже мухи не залетали по той же,
наверное, причине. Потому что у всех нормальных людей над дверью висела
подкова, а у соседа – валенки. То, что один раз он спрятал в них бутылку
водки, а валенки не выдержав упали на крашенную макушку его супруги, не
отвратило его от привычки развешивать вонючие войлочные произведения
искусства над дверью.

Но сейчас была зима, и два валенка, прижавшись друг к другу, дружно
пованивали стоя на посту около двери.

Не скажу, что идея пришла внезапно. До этого мы много всяких перебрали,
но остановились именно на этой.

На какое-то время валенки исчезли, а через час опять появились. С виду
все как было, так и осталось. Даже запах. Запах мазута, котором они были
испачканы снаружи и запах мертвых носков пополам с запахом мокрого
войлока изнутри.

Сосед как обычно пришел вечером, выписывая ногами такие кренделя, будто
тащил на себе не тело худосочное, а минимум вагон с арбузами.

- Ведро выкини! – раздалось от его двери и мы прильнули к глазку,
стараясь одновременно рассмотреть эффект. А эффект был! Не зря же мы,
проявляя чудеса художественной лепки, целый час лепили из податливого
гудрона к валенкам дополнительные десять сантиметров к носку, а потом,
выкинув из холодильника все полки, остужали это вонючее произведение
искусства. То, что валенки стали на десять сантиметров длиннее, сосед
вроде бы и не заметил, списав это на лишний самогон в теле. Это мы
поняли, когда он не сумев совладать с новым размером, навернулся еще на
подходе к лестнице. Кряхтение соседа, собирающего содержимое
рассыпавшегося ведра про «забористый самогон» и «нифига себе поужинал»
намекало на то, что к валенкам у него претензий не было. В щелку
приоткрытой двери мы смотрели как сосед, напоминая уже три раза
подорвавшегося сапера, ползает по лестничной площадке таща за собой
потяжелевшие валенки и ничего не подозревая. Выглядело все так: - увидя
очередную картошкину очистку, сосед, стоя на коленях, вытягивал вперед
руки, опирался на них, потом со стоном рожающей двойню подтягивал одну
ногу, секунду отдыхал, потом подтягивал вторую. Противостояние с
валенками, обретшими новую силу, давалось нелегко. Соседа становилось
жалко. Еще тревожило одно обстоятельство. В процессе перемещения тела и
подтягивания ног с валенками, последние шаркались вылепленными
гудронными носами об пол и немного деформировались. А мы их так
тщательно замазывали мазутом, который соскребли с этих же валенок! За
соседом оставались два черных следа и возникало впечатление, что он
резко ударил по тормозам и пошел юзом, оставляя следы шин.
Когда сосед встал и опустил глаза вниз… В общем ведро, упавшее из
ослабевших пальцев опять упало и немного разгрузилось на пол неопрятной
кучкой. Но соседу было пофиг, он с ужасом смотрел на кончики валенок,
которые после ползанья по полу теперь напоминали ласты моржа, правда не
такие пропорциональные, как у этого прекрасного животного. Мужик шлепал
губами, шевелил в воздухе грязными пальцами, будто плел невидимую
паутину и пытался найти логичное объяснение увиденному.

Логичного объяснения найдено не было. Это мы поняли, когда сосед
осторожно, будто его за яйца держит бешенная горилла, покинул валенки,
двумя пальцами поднял их и на вытянутых руках понес на помойку. Босиком.
На его лице блуждала… Не, не улыбка… Скорее выражение человека,
постигшего вселенскую мудрость, или открывшего источник вечной
молодости. С тех пор валенок перед его дверью не наблюдалось.

Подъезд задышал полной грудью.

2

Старший лейтенант Тющенко жил в полковом медицинском пункте
как и положено неженатому начмеду полка в российской глубинке.
И вот однажды командир полка не нашел ему лучшего применения
как послать доктора на поиски не вернувшегося из отпуска бойца.
Забрать его из дома и по-быстрому привезти в полк для посадки
на гауптвахту.
Старший лейтенант Тющенко до этого в Грузии не бывал. Не
приходилось. Природа, воздух, солнце! Приезжает он в аул,
находит нужный дом,- Марказашвили здесь живет,- спрашивает
у вышедшего во двор пожилого джентльмена.
- Командир? Заходи дорогой, давно тебя ждем,- говотит он.
Старший лейтенант Тющенко пожимает плечами.
- Ты что, обижаешь,- уже настойчиво приглашает хозяин.
- Ми сейчас такой шашлык сделаем, любишь шашлык?
Аскетичный Тющенко отнекивается, но недолго. Дальше тосты,
здравицы, пир горой. Только на третий день старшему лейтенанту
удается усыпить бдительность хозяев, и путем всяких хитроумных
уловок на секундочку заскочить на почту. Час он грыз шариковую
ручку сочиняя текст телеграммы. Получилось около двух листов,
что обошлось старшему лейтенанту в копеечку! Нехотя расставшись
с карбованцами Тющенко закурил. Все кажется написал - и что
боец на месте, и не думал он бежать просто прихворал маленько -
и справка есть! Что местные доктора-перестраховщики не торопились
отпускать больного, но его Тющенковский авторитет взял верьх
и что очень скоро рядовой Марказашвили будет маршировать по
плацу как и до отпуска! И какие достойные люди его родители,
и как ценят они почетные грамоты полученные молодым Марказашвили
за успехи в боевой и политической подготовке - все кажется
объяснил и успокоил командование по полной схеме. А раз так -
то и спешить некуда! Тем более что не отпускают.
Приезжает старший лейтенант Тющенко через две недельки в родную
часть с пропавшим и благополучно нашедшимся рядовым Марказашвили,
и уже готовится выслушать скупые слова благодарности, как вдруг
всех и вся покрывает забористый командирский мат.
- Где ты был две недели? Мы уже хотели вслед за тобой еще химика
послать!
- Да как же, я же,- пытался было вставить слово старший лейтенант
Тющенко.
- Молчать,- последовал командирский совет.
- А телеграмма,- ухватился за соломинку Тющенко,- я все подробно
описал, товарищ полковник!
- Зайцев, принеси телеграмму из Грузии!- рявкнул в трубку
полковник Хоняк. Через несколько минут командир показал телеграмму
несчастному. В ней красовалось только два слова - "Дэлаю дэла"!

3

90е. (Не-а, я не Камерер). Гранты в то время значили всё для тех академусов, кто не желал заниматься аферами, а дурью не вышел даже в бандиты. Попал я как-то на заседание комиссии, раздававшей эти самые заветные гранты. Поскольку в комиссию затесалась пара заморских корифеев, рабочий язык мы выбрали аглицкий. К немалой досаде, большинство претендентов на престол, эээ, грант, вражескими языками не владели. Из гуманных соображений мы поставили синхрон.

Крепко запомнился мужик с ястребиным клювом, грозно сверкающий очами. Специалист по лесу. Он с ходу зарубил на басурманском. Как суровый дровосек, попер довольно уверенно. Минут на пять его хватило. Но кончились силы, упал дровосек. Забыл вдруг ключевое слово, sustainability. Долго страдальчески морщился. И вдруг взвыл в микрофон на родном языке: «да как же это будет-то, прости осподи!»

Тут же смекнул, что ляпнул не то. На этот раз умолк трагически. Секунд на пять. Выразительно шевелил губами. Переводчик, ессно, русскую речь промолчал. Оба зарубежных корифея мне потом признались – они были уверены, что их обматерили по-русски. А самый забористый загиб пошел шепотом, чтобы не содрогнулась даже отечественная часть комиссии. Лесовик мне потом признался, что так оно и было. В той части, которая была шепотом.

Так или иначе, после этой нехорошей паузы к мужику вдруг вернулись силы, он вспомнил ключевое слово, поборол стресс и дорубил-таки свою просеку на очень неплохом английском. Понял все вопросы зарубежных членов. Так и не навесил гордо наушник. Отвечал толково, оказался победителем конкурса. Вот что крест животворящий делает!