Результатов: 7

2

ИСТОРИЯ С ОТСТУПЛЕНИЯМИ

В 1990-м году мы с женой окончательно решили, что пора валить. Тогда это называлось «уезжать», но суть дела от этого не меняется. Техническая сторона вопроса была нам более или менее ясна, так как мой двоюродный брат уже пересек линию финиша. Каждую неделю он звонил из Нью-Йорка и напоминал, что нужно торопиться.

Загвоздка была за небольшим – за моей мамой. Не подумайте, что моя мама была человеком нерешительным, отнюдь нет. В 1941-м она вывезла из Украины в деревню Кривощеково недалеко от Новосибирска всех наших стариков, женщин и детей общим числом 9 человек. Не сделай она этого, все бы погибли, а я бы вообще не родился. Не подумайте также, что она страдала излишком патриотизма. В город, где мы все тогда жили, родители переехали всего четыре года назад, чтобы быть поближе ко мне, и толком так к нему и не привыкли. Вообще, мне кажется, что по-настоящему мама любила только Полтаву, где прошли ее детство и юность. Ко всем остальным местам она относилась по принципу ubi bene, ibi patria, что означает «Где хорошо, там и родина». Не страшил ее и разрыв социальных связей. Одни ее друзья уже умерли, а другие рассеялись по всему свету.

Почему же, спросите вы, она не хотела уезжать? Разумеется, из-за детей. Во-первых, она боялась испортить карьеру моему брату. Он работал на оборонку и был жутко засекреченным. Весь жизненный опыт мамы не оставлял сомнений в том, что брата уволят в первый же день после того, как мы подадим заявление на выезд. Сам брат к будущему своей фирмы (и не только своей фирмы) относился скептически и этого не скрывал, но мама была неумолима. Во-вторых, мама боялась за меня. Она совершенно не верила, что я смогу приспособиться к жизни в новой стране, если не смог приспособиться в старой. В этом ее тоже убеждал весь ее жизненный опыт. «Куда тебя несет? – говорила она мне, - Там полно одесских евреев. Ты и оглянуться не успеешь, как они обведут тебя вокруг пальца». Почему она считала, что я обязательно пересекусь с одесситами, и почему она была столь нелестного мнения о них, так и осталoсь неизвестным. В Одессе, насколько я знаю, она никогда не бывала. Правда, там жил дядя Яша, который иногда приезжал к нам в гости, но его все нежно любили и всегда были ему рады.

Тем не менее эти слова так запали мне в душу, что за 22 года, прожитых в США, у меня появились друзья среди сефардов и ашкенази, бухарских и даже горских еврееев, но одесских евреев я только наблюдал издалека на Брайтон Бич и всякий раз убеждался, что Одесса, да, не лыком шита. Чего стоило, например, одно только сражение в «Буратино»! Знаменит этот магазин был тем, что там за полцены продавались почти просроченные продукты. Скажем, срок которых истекает сегодня, или в крайнем случае истек вчера, - но за полцены. Все, как один, покупатели смотрели на дату, качали головами и платили полцены. По субботам и воскресеньям очереди вились через весь магазин, вдоль лабиринтов из ящиков с почти просроченными консервами. По помещению с неясными целями циркулировал его хозяин – человек с внешностью, как с обложки еженедельника «Дер Штюрмер». Изредка он перекидывался парой слов со знакомыми покупателями. Всем остальным распоряжалась продавщица Роза, пышная одесская дама с зычным голосом. Она командовала афро-американскими грузчиками и консультировала менее опытных продавщиц. «Эй, шорный, - говорила она, - принеси маленькое ведро красной икры!» Черный приносил.

Точную дату сражения я не помню, но тогда на Брайтоне стали появляться визитеры из России. Трое из них забрели в «Буратино» в середине субботнего дня. Были они велики, могучи и изъяснялись только мычанием, то ли потому что уже успели принять на грудь, то ли потому что по-другому просто не умели. Один из них, осмотревшись вокруг, двинулся в обход очереди непосредственно к прилавку. Роза только и успела оповестить его и весь магазин, что здесь без очереди не обслуживают, а он уже отодвигал мощной дланью невысокого паренька, которому не повезло быть первым. Через долю секунды он получил от этого паренька прямой в челюсть и, хотя и не упал, но ушел в грогги. Пока двое остальных силились понять, что же происходит, подруга молодого человека стала доставать из ящиков консервные банки и методично метать их по противнику. К ней присоединились еще два-три человека. Остальные нестройным хором закричали: «Полиция»! Услышав слово «полиция», визитеры буквально растворились в воздухе. Народ, ошеломленный бурными событиями и мгновенной победой, безмолвствовал. Тишину разорвал голос Розы: «Ну шо от них хотеть?! Это ж гоим! Они ж не понимают, шо на Брайтоне они и в Америке и в Одессе сразу!» Только дома я обнаружил, что мой йогурт просрочен не на один, а на два дня. Ну что же, сам виноват: не посмотрел.

Но вернемся к моей маме. Жили они с отцом на пятом этаже шестиэтажного дома в квартире с двумя очень большими комнатами и огромным балконом, который шел вокруг всей квартиры и в некоторых местах был таким широким, что там умещался стол со стульями. С балкона были видны река, набережная и парк, а летом еще и цвела герань в ящиках. Сам дом был расположен не только близко к центру, но и на примерно равном расстоянии от всех наших друзей. А мы жили и подальше и потеснее. Поэтому вначале завелось праздновать у родителей праздники, а потом и просто собираться там на кухонные посиделки. Летом посиделки, как правило, проходили на балконе. Пили пиво или мое самодельное коричневатое сладковатое вино. Сейчас я бы его вином не назвал, но градус в нем был. Оно поднимало настроение и помогало расслабиться. В смутные времена, согласитесь, это не так уж мало.

Только не подумайте, что у меня был виноградник и винные погреба. Вино меня принудила делать горбачевская антиалкогольная кампания. А началось все с покупки водки. Как-то в субботу ждали гостей, нужны были две бутылки. В пятницу я взял отгул и к двум часам был в магазине. Со спиртным боролись уже не первый год, но такой очереди мне еще видеть не приходилось. Я оценил ее часа в три и расстроился. Но таких, как я, расстроенных было мало. Народ, возбужденный предвкушением выпивки, терпеливо ждал, переговаривался, шутил, беззлобно ругал Горбачева вместе с Раисой. Вдруг стало тихо. В магазин вошли два худых жилистых человека лет сорока и направились прямо к прилавку. Мне почему-то особенно запомнились их жесткие лица и кривые ноги. Двигались они плавно, быстро и ни на секунду не замедляли шаг. Люди едва успевали расступаться перед ними, но очень старались и в конце-концов успевали. «Чечены!» - донеслось из очереди. Чеченцы подошли к прилавку, получили от продавщицы по две бутылки, бросили скомканные деньги и ушли, не дожидаясь сдачи. Все заняло не более минуты. Еще через минуту очередь вернулась в состояние добродушного веселья, а я не смог остаться и двинул домой. Меня терзали стыд за собственную трусость и злость на это общество, которое устроено таким странным образом, что без унижений нельзя купить даже бутылку водки. В то время я увлекался восточной философией. Она учила, что не нужно переделывать окружающую среду, если она тебя не устраивает, а нужно обособить себя от нее. Поэтому я принял твердое решение, что больше за водкой никогда стоять не буду.

В понедельник я выпросил у кладовщицы две двадцатилитровые бутыли. На базаре купил мелкий рубиновый виноград, получил у приятеля подробную консультацию и... процесс пошел! Виноградное сусло оказалось живым и, как любое живое существо, требовало постоянного внимания и заботы. Для правильного и ровного брожения его нужно было согревать и охлаждать, обогащать кислородом и фильтровать. И, как живое существо, оно оказалось благодарным. С наступлением холодов мутная жидкость очистилась, осветлилась и в декабре окончательно превратилась в вино. Первая дегустация прошла на ура, как, впрочем, и все остальные. В последний год перед отъездом я сделал 120 литров вина и с гордостью могу сказать, что оно было выпито до последней капли.

Но вернемся к моей маме. У нее был редкий дар совмещать несовместимое. Она никогда не курила и не терпела табачный дым и в то же время была обладательницей «прокуренного» с хрипотцой голоса. Она выросла в ортодоксальной еврейской семье, но не упускала случая зайти в церковь на службу. Особенно ей нравились монастыри. Она всегда была благодарна Революции и Советской власти за то, что у нее появилась возможность дружить с отпрысками дворянских семей. Я бы мог продолжить перечисление, но надеюсь, уже понятно. Наверное, поэтому с ней с удовольствием общались и спорили наши друзья. Нужно признать, что она была человеком резковатым и, пожалуй, слишком любила настоять на своем. Зато ее аргументы были, хотя и небесспорными, но оригинальными и неожиданными. Помню ее спор с Эдиком, кандидатом в мастера по шахматам, во время матча Карпов – Каспаров. Шахматист болел за Карпова, мама – за Каспарова. После короткой разминки мама сделала точный выпад:
- Эдик, - сказала она, - как Вы можете болеть за Карпова, когда у него такие кривые зубы?
Эдик малость опешил, но парировал:
- А какое отношение зубы имеют к шахматам?
- Самое прямое. Победителя будут награждать, по телевизору на него будут смотреть миллионы людей и думать, что от шахмат зубы становятся кривыми. Что, они после этого пойдут играть в шахматы?
Эдик так и не нашелся что ответить. Нелишне добавить, что в шахматы мама играть вообще не умела.

Теперь, когда все декорации на сцене расставлены, я хочу представить вам наших друзей Мишу и Аиду, первых, кто поехал в Америку на месяц в гости и возвратился. До них все уезжали навсегда. Прощания на вокзале по количеству плачущих больше смахивали на похороны. А вот Миша и Аида в том далеком 1990-м поехали, вернулись и привезли с собой, кроме горы всякого невиданного добра, неслыханную прежде информацию из первых рук. Как водилось, поделиться этой информацией они пришли к моим родителям. Брызжущий восторгом Миша пошел в атаку прямо с порога:
- Фаня Исаевна, дайте им уехать! Поживите и Вы с ними человеческой жизнью! Мы вот-вот уезжаем, скоро все разъедутся. Не с кем будет слово сказать.
- Миша, - сказала моя мама, - Вы же знаете: я не о себе забочусь. Я прекрасно осведомлена, что у стариков там райская жизнь, а вот молодые...
И беседа вошла в обычную бесконечную колею с примерами, контрпримерами и прочими атрибутами спора, которые правильны и хороши, когда дело не касается твоей собственной судьбы.

А папа, справедливо спросите вы? Наверное и у него было свое мнение. Почему я молчу о папе? Мнение у него, конечно, было, но выносить его на суд общественности он не спешил. Во-первых, папа не любил спорить с мамой. А поэтому давал ей высказываться первой и почти всегда соглашался. Во-вторых, он уже плохо слышал, за быстрой беседой следить ему было трудно, а вклиниться тем более. Поэтому он разработал следующую тактику: ждал, когда все замолчат, и вступал. В этот день такой момент наступил минут через сорок, когда Миша и мама окончательно выдохлись. Папа посмотрел на Мишу своими абсолютно невинными глазами и абсолютно серьезно и в то же время абсолютно доброжелательно спросил:
- Миша, а красивые негритянки в Нью-Йорке есть?
- Есть, есть, Марк Абрамович, - заверил его Миша.
- А они танцуют?
- Конечно, на то они и негритянки! Танцуют и поют. А что им еще делать?!
- Марк, - возмутилась мама, - при чем тут негритянки? Зачем они тебе?
- Как это зачем? – удивился папа, - Я несколько раз видел по телевизору. Здорово они это делают. Эх, хоть бы один раз вживую посмотреть!
- Фаня Исаевна, - торжествующе провозгласил Миша, - наконец-то понятно почему Вы не хотите уезжать!

Разговор получил огласку. Народ начал изощряться. Говорили маме, что ехать с таким морально неустойчивым мужем, конечно, нельзя. Намекали, что дело, похоже, не только в телевизоре, по телевизору такие эмоции не возникают. Мама злилась и вскоре сказала:
- Все, мне это надоело! Уезжаем!

Через два года мой двоюродный брат встречал нас в Нью-Йорке. Папа до Америки не доехал, а мама прожила еще восемь лет. На http://abrp722.livejournal.com/ вы можете посмотреть, какими они были в далеком 1931-м через год после их свадьбы.

Всего мои родители прожили вместе шестьдесят с половиной лет. В эти годы вместились сталинские чистки, война, эвакуация, смерть старшего сына, борьба с космополитизмом, ожидание депортации, очереди за едой, советская медицина, гиперинфляция и потеря всех сбережений. Одним словом, жуткая, с моей точки зрения, судьба. Тем не менее, они никогда не жаловались и считали свою жизнь вполне удавшейся, чего я от души желаю моим читателям.

Abrp722

3

Нет, друзья, скажу вам прямо,
Мне не нравится Обама.
Я б не стал, ядрёна мать,
За него голосовать.
И политик он хреновый,
И болтун пустоголовый.
Мол, в Америке живёт
Самый избранный народ.
Тот, кто с этим не согласен,
Для Америки опасен.
С Англией и Францией
Он грозит нам санкцией.

Содомитские союзы
Для него - святые узы.
И считает наш Барак:
Это тоже вроде брак.
Киеву всё разрешает,
А Израилю мешает.
Даже полный обормот
Сделал бы наоборот.
Нет, друзья, скажу вам прямо,
Мне не нравится Обама.

4

Про Африку

Жил-был один фотограф. Он был такой известный, что не он бегал за знаменитостями, а знаменитости бегали за ним. И проводил он однажды съемки одной Голливудской звезды в домашней обстановке. И похвалил актера за то, с каким вкусом обставлена его гостиная. А актер в ответ:
- Я хоть и актер, но в искусстве кое-что понимаю. Так вот - это все убожество. Я тебе про настоящую красоту расскажу. Среди моих поклонников есть президент одной банановой республики. Пригласил меня на день рождения - национальный праздник у них, естественно. Я был занят, но, как говорится: есть такие предложения... Частью пакета была доставка моей персоны президентским самолетом. Роскошь, качество и вкус, с которыми был оформлен салон этого самолета заставили меня позеленеть от зависти.

Подробный рассказ о роскошном самолете так подействовал на фотографа, что он решил непременно этот самолет заснять. Позвонил в свой родной Госдеп с просьбой посодействовать.
- Знаем мы про этот самолет, все знаем. А вам советуем забыть. Революция в той стране нам совершенно ни к чему. Деньги, которые он заплатил парижским да миланским дизайнерам - это годовой бюджет их здравоохранения.
Но фотограф не забыл. Подключил связи, где улыбнулся, где пообещал, где подмазал - и получил-таки доступ к съемкам. И актер не соврал, и мастерство не подвело - фотографии получились отличные. Из глянцевого журнала фото попали в специализированные журналы по дизайну и прикладному искусству, потом в желтую прессу. Мировые агентства разнесли их по всему свету, включая Банановую Республику.

Великий Отец Народа был взбешен. Советника, которого подмазали, быстро вычислили и доставили.
- Как же ты мог, сын гиены, продать своего благодетеля за 30 перламутровых ракушек? Я ведь не посмотрю, что мы вместе Лумумбу заканчивали и дачи у нас рядом - велю казнить тебя смертию лютою. Только сначала ты напечатаешь опровержение - дескать, все - фотошоп, происки врагов и иностранных разведок.
- Не извольте беспокоиться, Ваше Президентское Величество, - народ ликует! Пиратские репродукции продаются на всех базарах. Люди их вешают заместо икон и традиционных "Леопардов в баобабовом лесу". Я ночей не сплю, токмо о благе Родины радею - Ваш рейтинг подскочил до 146%.
- Это другое дело. Мне и самому картинки понравились. Присваиваю тебе, подлец, очередное звание фельдмаршала с правом обязательного ношения моего портрета на груди. С продавцов - брать налог. Фотографа - избрать в почетные академики и пригласить для съемок моей новой яхты. Да не скупись!

И тут Фотографу по-настоящему поперло. Сначала ближние, а потом и более отдаленные соседи Солнцеликого Освободителя стали приглашать на съемки их самолетов, яхт, бассейнов, фонтанов, каминных и биллиардных. Оказывается, Африка давно проснулась, встала с колен и далеко ушла. Ушла от стеклянных бус, золотых унитазов и Ролексов с бриллиантами как символов роскоши.

Альбом был номинирован на престижные премии, в крупных городах Европы и Америки прошли выставки. Великие Вожди - Национальные Лидеры Свободной Африки не только сами получили полное удовлетворение, но и наполнили гордостью сердца подданных. Не напрасно дети голодали!

Прочитал я эту истории несколько лет назад. С именами, фотографиями и подробностями. Имена забыл, числа мог слегка перепутать. В остальном - правда. Про Африку...

5

Моего папу призвали в армию в возрасте семнадцати лет, когда Отечественная война уже подходила к концу. Медкомиссия признала его годным для авиации, и несколько месяцев он был курсантом летного училища. Но потом училище (которое в начале войны было эвакуировано в Сибирь не помню из какого города) вернулось на свое прежнее место, а часть бывших курсантов - в их числе мой отец - остались продолжать службу у себя в Сибири. Папа окончил курсы шоферов и до самой демобилизации был военным водителем - возил на своем грузовике с прицепом всяческие грузы, и военные, и мирные, а служить ему пришлось в общей сложности семь лет. Конечно же, он рассказывал много историй из своей армейской жизни (может, порой и прибавляя кое-что от себя). Вот одна из них.
Выдали нам со склада обмундирование - шоферские комбинезоны и шлемы, что еще в годы войны были по ленд-лизу получены, из Америки то есть, в качестве союзнической помощи. Наденешь - выглядит непривычно, но, в общем, удобно. Карманов много. А как раз перед рейсом выдали наш табачный паек, и тоже от союзников: сигары американские. Лучше бы, конечно, папиросы или махорку, но выбирать не приходится. Рассовал я эти сигары по карманам, и поехали с напарником, на двух машинах. Надо было отвезти груз угля на Иркутскую спичечную фабрику. Ну, приехали, а у них все начальство занято - принимают гостей, юбилей у них, оказывается, сколько-то там лет фабрике исполнилось. Пришлось подождать, пока к нам наконец вышли, чтобы бумаги подписать о доставке груза. Но зато еще и по коробку сувенирных спичек подарили, они их специально к юбилею выпустили, для почетных гостей, большие такие коробки, и спички в них здоровенные. Мы хоть и не почетные гости, но тоже как бы представители дружественной организации. Кое-как я этот коробок в карман затолкал. Надо ехать обратно, но напарник мой (вечно его какие-то идеи осеняли) говорит: давай сначала на базар заедем, я одно дело хочу провернуть. Ему, оказывается, кто-то сказал, что если слить из бака часть бензина, а взамен добавить скипидар (он тогда стоил очень дешево), то будет совсем незаметно. А бензин, соответственно, можно пустить налево. Ну, приехали на рынок, машины поставили, он убежал с ведром искать скипидар, а я экспериментировать отказался. Дожидаюсь его, из кабины вышел, стою рядом. Потихоньку начинают собираться любопытные, обсуждают мой странный вид: летчик - не летчик, танкист - не танкист, странная какая-то форма, вроде и не наша, карманы везде... Тут я решил закурить и вспоминаю - эх, поехал, а спичек-то не взял! А впрочем, есть же спички - вот эти самые, юбилейные. Вытащил из нагрудного кармана здоровенную сигару... и слышу, что разговоры кругом вдруг стихли. Ну а когда чиркнул ОГРОМНОЙ спичкой об ОГРОМНЫЙ коробок, толпа и вовсе расступилась. Решили, похоже: ТОЧНО! ШПИОН!
А со скипидаром этим напарник мой намучился. Не тянет мотор, глохнет...еле доехали. Похоже, подшутил над ним кто-то.
От себя могу к папиной истории добавить, что в те первые послевоенные годы публика на рынке состояла почти полностью из женщин, стариков да детишек, а кроме того, народ непрестанно призывали к бдительности на предмет всяческих шпионов и диверсантов.

6

Наших куда только не заносит. Такие случаются кульбиты – сочинить даже в
пьяном угаре невозможно.

Жил-был тихий мальчик, студент физфака Боря Гофман, условно-русский из
приличной еврейской семьи. Обитал в московской общаге, потому что
приехал на учебу откуда-то не то из Черновцов, не то из Винницы.
Скромный юноша. По гулянкам не шлялся, в студенческих попойках замечен
тоже не был. Учился себе потихоньку.

В это время в университет прибывает группа американских стажеров. Начало
девяностых. Перестройка! Только-только разрешили в вузы пускать
иностранцев из не особо дружественных нам западных стран.

Вроде как для дальнейшей интеграции и в сугубо мирных целях. Боря к
москвичам-то толком присмотреться и привыкнуть не успел, а тут настоящие
живые американцы. Любопытство победило природную робость, и впервые за
три года обучения он выбирается на какой-то студенческий сходняк, где
происходит братание двух держав. Народ пьет, поет, танцует, слегка
фарцует, а кто-то уже и целуется. А Боря, не умеющий ни того, ни
другого, ни третьего, оказывается оттерт куда-то в район кухни, где ему
поручают ответственное дело в виде грязной посуды и сбора мусора.

За этой бытовой прозой его случайно замечает американская барышня, и
Боря западает ей в душу своей невероятной хозяйственностью и
домовитостью. Знакомятся. Начинают общаться. И он нравится ей все больше
и больше: не пьет-не курит, под юбку не лезет, яичницу сам готовит,
водит в музеи. Полгода плотного общения, и барышня отбывает в родные
американские штаты абсолютно влюбленной и покоренной. Да и Боря охвачен
романтичными чувствами и негой. Дальше происходит переписка, обоюдные
объяснения на смешанном русско-английском сленге и, как апофеоз -
решение пожениться. Поскольку студент для этой цели по-быстрому
смотаться в Америку никак не может, барышня, путем сложных шахматных
комбинаций, выколачивает русскую визу и едет к своему жениху, чтобы
скрепить чувство узами законного брака. Ну, само собой, начинается
хождение по инстанциям, пинки, отфуболивание от одного ответственного к
другому, в общем, нормальный наш сюр, без которого даже и жить было бы
неинтересно.

Но эти двое молоды и времени впереди у них навалом. Короче говоря, они
все преодолевают, таки сочетаются законным браком, и новоиспеченный муж
в обнимку с американской женой отбывает по месту своего нового
жительства. На север Аризоны, на территорию резервации индейцев племени
Навахо. Потому что любимая оказалась индианкой. И папа ее был индеец. И
вся родня тоже. Но Боря такой ерунде значения не придает, подумаешь,
удивили, он и сам представитель не менее угнетаемой нации. В общем,
живут –поживают. А через какое-то время тесть, который был - ни много-ни
мало - вождем племени, помирает. Поскольку наследников мужского пола он
не оставил, то, согласно обычаям, титул вождя был передан мужу старшей
дочери.

Так простой советский еврей Боря Гофман стал вождем индейского племени.
Мало того, благодаря стараниям соплеменников, получил место в палате
представителей. И снискал славу пламенного борца за права индейцев,
потому что в каждой своей речи с чувством говорил о том, как обижают его
народ:

- А ведь именно мы, -всякий раз напоминал он публике, -являемся
коренными жителями Соединенных Штатов Америки !

7

Первое января, Белый Дом, Дж. Буш выглядывает в окно и видит на лужайке
перед Белым Домом колоссальную очередь, хвост которой исчезает за
горизонтом. Он вызывает своего секретаря.
- Что это такое?
- Это результат вашего Новогоднего Обращения к Народу Америки.
- И что я такого сказал?
- Вы сказали, что любите Народ Америки и Любовь Народа Америки - это
высшее счастье для политика.
- Ну и что? Я каждый раз это говорю.
- Ничего. Просто на этот раз народ решил ответить взаимностью и встал в
очередь.