Результатов: 15

1

Не смешно, но трогательно...

Моя любимая еврейская мама.

Мой отец чеченец и мама чеченка. Отец прожил 106 лет и женился 11 раз. Вторым браком он женился на еврейке, одесситке Софье Михайловне. Её и только её я всегда называю мамой. Она звала меня Мойше. - Мойше, - говорила она, - я в ссылку поехала только из-за тебя. Мне тебя жалко.

Это когда всех чеченцев переселили В Среднюю Азию. Мы жили во Фрунзе. Я проводил все дни с мальчишками во дворе. - Мойше! - кричала она. - Иди сюда. - Что, мама? - Иди сюда, я тебе скажу, почему ты такой худой. Потому что ты никогда не видишь дно тарелки. Иди скушай суп до конца. И потом пойдёшь. - Хорошая смесь у Мойши, - говорили во дворе, - мама - жидовка, отец - гитлеровец.

Ссыльных чеченцев там считали фашистами. Мама сама не ела, а все отдавала мне. Она ходила в гости к своим знакомым одесситам, Фире Марковне, Майе Исаaковне - они жили побогаче, чем мы, - и приносила мне кусочек струделя или еще что- нибудь.

- Мойше, это тебе. - Мама, а ты ела? - Я не хочу.

Я стал вести на мясокомбинате кружок, учил танцевать бальные и западные танцы. За это я получал мешок лошадиных костей. Мама сдирала с них кусочки мяса и делала котлеты напополам с хлебом, а кости шли на бульoн. Ночью я выбрасывал кости подальше от дома, чтобы не знали, что это наши. Она умела из ничего приготовить вкусный обед. Когда я стал много зарабатывать, она готовила куриные шейки, цимес, она приготовляла селёдку так, что можно было сойти с ума. Мои друзья по Киргизскому театру оперы и балета до сих пор вспоминают:

«Миша! Как ваша мама кормила нас всех!»

Но сначала мы жили очень бедно. Мама говорила: «Завтра мы идём на свадьбу к Меломедам. Там мы покушаем гефилте фиш, гусиные шкварки. У нас дома этого нет. Только не стесняйся, кушай побольше».

Я уже хорошо танцевал и пел «Варнечкес». Это была любимая песня мамы. Она слушала ее, как Гимн Советского Союза. И Тамару Ханум любила за то, что та пела «Варнечкес».

Мама говорила: «На свадьбе тебя попросят станцевать. Станцуй, потом отдохни, потом спой. Когда будешь петь, не верти шеей. Ты не жираф. Не смотри на всех. Стань против меня и пой для своей мамочки, остальные будут слушать».

Я видел на свадьбе ребе, жениха и невесту под хупой. Потом все садились за стол. Играла музыка и начинались танцы-шманцы. Мамочка говорила: «Сейчас Мойше будет танцевать». Я танцевал раз пять-шесть. Потом она говорила: «Мойше, а теперь пой». Я становился против неё и начинал: «Вы немт мен, ву немт мен, ву немт мен?..» Мама говорила: «Видите, какой это талант!» А ей говорили: «Спасибо вам, Софья Михайловна, что вы правильно воспитали одного еврейского мальчика. Другие ведь как русские - ничего не знают по-еврейски».

Была моей мачехой и цыганка. Она научила меня гадать, воровать на базаре. Я очень хорошо умел воровать. Она говорила: «Жиденок, иди сюда, петь будем».

Меня приняли в труппу Киргизского театра оперы и балета. Мама посещала все мои спектакли. Мама спросила меня: - Мойше, скажи мне: русские - это народ? - Да, мама. - А испанцы тоже народ? - Народ, мама. - А индусы? - Да. - А евреи - не народ? - Почему, мама, тоже народ. - А если это народ, то почему ты не танцуешь еврейский танец? В «Евгении Онегине» ты танцуешь русский танец, в «Лакме» - индусский. - Мама, кто мне покажет еврейский танец? - Я тебе покажу. Она была очень грузная, весила, наверно, 150 килограммов. - Как ты покажешь? - Руками. - А ногами? - Сам придумаешь.

Она напевала и показывала мне «Фрейлехс», его ещё называют «Семь сорок». В 7.40 отходил поезд из Одессы на Кишинёв. И на вокзале все плясали. Я почитал Шолом-Алейхема и сделал себе танец «А юнгер шнайдер». Костюм был сделан как бы из обрезков материала, которые остаются у портного. Брюки короткие, зад - из другого материала. Я всё это обыграл в танце. Этот танец стал у меня бисовкой. На «бис» я повторял его по три-четыре раза.

Мама говорила: «Деточка, ты думаешь, я хочу, чтоб ты танцевал еврейский танец, потому что я еврейка? Нет. Евреи будут говорить о тебе: вы видели, как он танцует бразильский танец? Или испанский танец? О еврейском они не скажут. Но любить тебя они будут за еврейский танец».

В белорусских городах в те годы, когда не очень поощрялось еврейское искусство, зрители-евреи спрашивали меня: «Как вам разрешили еврейский танец?». Я отвечал: «Я сам себе разрешил».

У мамы было своё место в театре. Там говорили: «Здесь сидит Мишина мама». Мама спрашивает меня: - Мойше, ты танцуешь лучше всех, тебе больше всех хлопают, а почему всем носят цветы, а тебе не носят? - Мама, - говорю, - у нас нет родственников. - А разве это не народ носит? - Нет. Родственники.

Потом я прихожу домой. У нас была одна комнатка, железная кровать стояла против двери. Вижу, мама с головой под кроватью и что-то там шурует. Я говорю:

- Мама, вылезай немедленно, я достану, что тебе надо. - Мойше, - говорит она из под кровати. - Я вижу твои ноги, так вот, сделай так, чтоб я их не видела. Выйди. Я отошел, но все видел. Она вытянула мешок, из него вынула заштопанный старый валенок, из него - тряпку, в тряпке была пачка денег, перевязанная бечевкой. - Мама, - говорю, - откуда у нас такие деньги? - Сыночек, я собрала, чтоб тебе не пришлось бегать и искать, на что похоронить мамочку. Ладно похоронят и так.

Вечером я танцую в «Раймонде» Абдурахмана. В первом акте я влетаю на сцену в шикарной накидке, в золоте, в чалме. Раймонда играет на лютне. Мы встречаемся глазами. Зачарованно смотрим друг на друга. Идёт занавес. Я фактически ещё не танцевал, только выскочил на сцену. После первого акта администратор подает мне роскошный букет. Цветы передавали администратору и говорили, кому вручить. После второго акта мне опять дают букет. После третьего - тоже. Я уже понял, что все это- мамочка. Спектакль шёл в четырёх актах. Значит и после четвёртого будут цветы. Я отдал администратору все три букета и попросил в финале подать мне сразу четыре. Он так и сделал. В театре говорили: подумайте, Эсамбаева забросали цветами.

На другой день мамочка убрала увядшие цветы, получилось три букета, потом два, потом один. Потом она снова покупала цветы.

Как- то мама заболела и лежала. А мне дают цветы. Я приношу цветы домой и говорю:

- Мама, зачем ты вставала? Тебе надо лежать. - Мойше, - говорит она. - Я не вставала. Я не могу встать. - Откуда же цветы? - Люди поняли, что ты заслуживаешь цветы. Теперь они тебе носят сами. Я стал ведущим артистом театра Киргизии, получил там все награды. Я люблю Киргизию, как свою Родину. Ко мне там отнеслись, как к родному человеку.

Незадолго до смерти Сталина мама от своей подруги Эсфирь Марковны узнала, что готовится выселение всех евреев. Она пришла домой и говорит мне:

- Ну, Мойше, как чеченцев нас выслали сюда, как евреев нас выселяют ещё дальше. Там уже строят бараки. - Мама, - говорю, - мы с тобой уже научились ездить. Куда вышлют, туда поедем, главное - нам быть вместе. Я тебя не оставлю.

Когда умер Сталин, она сказала: «Теперь будет лучше». Она хотела, чтобы я женился на еврейке, дочке одессита Пахмана. А я ухаживал за армянкой. Мама говорила: «Скажи, Мойше, она тебя кормит?» (Это было ещё в годы войны).

- Нет, - говорю, - не кормит. - А вот если бы ты ухаживал за дочкой Пахмана… - Мамa, у неё худые ноги. - А лицо какое красивое, а волосы… Подумаешь, ноги ему нужны.

Когда я женился на Нине, то не могу сказать, что между ней и мамой возникла дружба.

Я начал преподавать танцы в училище МВД, появились деньги. Я купил маме золотые часики с цепочкой, а Нине купил белые металлические часы. Жена говорит:

- Маме ты купил с золотой цепочкой вместо того, чтоб купить их мне, я молодая, а мама могла бы и простые носить. - Нина, - говорю, - как тебе не стыдно. Что хорошего мама видела в этой жизни? Пусть хоть порадуется, что у неё есть такие часы. Они перестали разговаривать, но никогда друг с другом не ругались. Один раз только, когда Нина, подметя пол, вышла с мусором, мама сказала: «Между прочим, Мойше, ты мог бы жениться лучше». Это единственное, что она сказала в её адрес. У меня родилась дочь. Мама брала её на руки, клала между своих больших грудей, ласкала. Дочь очень любила бабушку. Потом Нина с мамой сами разобрались. И мама мне говорит: «Мойше, я вот смотрю за Ниной, она таки неплохая. И то, что ты не женился на дочке Пахмана, тоже хорошо, она избалованная. Она бы за тобой не смогла все так делать». Они с Ниной стали жить дружно.

Отец за это время уже сменил нескольких жён. Жил он недалеко от нас. Мама говорит: «Мойше, твой отец привёл новую никэйву. Пойди посмотри.» Я шёл.

- Мама, - говорю, - она такая страшная! - Так ему и надо.

Умерла она, когда ей был 91 год. Случилось это так. У неё была сестра Мира. Жила она в Вильнюсе. Приехала к нам во Фрунзе. Стала приглашать маму погостить у неё: «Софа, приезжай. Миша уже семейный человек. Он не пропадёт. месяц-другой без тебя». Как я её отговаривал: «Там же другой климат. В твоём возрасте нельзя!» Она говорит: «Мойше, я погощу немного и вернусь». Она поехала и больше уже не приехала.

Она была очень добрым человеком. Мы с ней прожили прекрасную жизнь. Никогда не нуждались в моем отце. Она заменила мне родную мать. Будь они сейчас обе живы, я бы не знал, к кому первой подойти и обнять.

Литературная запись Ефима Захарова

2

Циля говорит Мойше:
- Приходи ко мне сегодня вечером, мой муж уходит.
- А как я узнаю, что твой муж ушел?
- А я копеечку в окно выброшу. Она зазвенит, ты и приходи. Приходит вечером
Мойша под окно к Циле. Циля выбросила в окно копеечку. Через десять минут она
выходит на балкон и кричит в темноту:
- Мойша, ты здесь?
- Здесь.
- А что ты там делаешь?
- Копеечку ищу.
- Вот еврейская натура, - говорит Циля вздыхая, - я ее давно на ниточке подняла.

3

В Нью-Йорке есть обычай на лето вывозить детей а апстейт (северную часть штата), в деревенские домики в горах, подальше от раскаленного асфальта. Так испокон веку делали многодетные хасиды, а затем их примеру последовали привычные к дачной жизни русские.

Вот, в одно довольно давнее уже жаркое пятничное утро я оседлал свой верный Nissan Quest 95-го года и повез в апстейт экипаж в составе: четырехлетний сын, двухлетняя племянница, жена брата (та самая Лина, о приключениях которой я не раз писал) на последнем месяце беременности и бабушка. Выехали пораньше, потому что к полудню на шоссе будет не проехать от хасидов, спешащих добраться до места до начала шаббата.

На мосту Джорджа Вашингтона дети запросились в туалет, причем специально взятый в дорогу музыкальный горшок проигнорировали, а потребовали более цивилизованных условий. Ладно, прямо за мостом есть заправка, которая всегда напоминала мне анекдот о праведном еврее – тот, где он хорошенько помолился, и кругом суббота, а на дороге, по которой ему надо ехать, сплошной четверг. В смысле, там кругом штат Нью-Йорк, а непосредственно на заправке – штат Нью-Джерси, и бензин на полтинник за галлон дешевле. По этому поводу там всегда полно машин, кто же откажется сэкономить.

На заправке я, каюсь, поступил не очень хорошо – встал не на парковке, а на аварийку прямо у дверей магазинчика, в котором удобства. Но больно уж дети торопили. Извлечь их из автокресел оказалось нетривиальной задачей, все пространство вокруг сидений (а места в минивэне много) было плотно заставлено сумками, пакетами и клунками с провизией и другим необходимым для детского отдыха барахлом. Высадили их, сводили в туалет, посадили обратно, я сел за руль, хвать-похвать – а ключей от машины в кармане нет.

Понятно, что я их выронил где-то салоне, пока возился с детьми, но где? Это же надо все 150 сумок перерывать. Начинаем их методично вытаскивать, искать и внутри, и на полу под ними. Где-то на тридцатой сумке подъезжает полицейская машина:
- Здесь нельзя стоять. Уезжайте!
Я:
- Рад бы, но ключи потерял.
Полицейский, подумав:
- Запасные есть у кого-нибудь?
- Есть.
- Сколько надо, чтобы их привезли?
- Ну... минут сорок.
- Жду ровно сорок минут, потом штрафую.

Звоню обладателю вторых ключей – бывшей жене. Мы в тот период как раз разводились, жили уже врозь, но машиной и ребенком еще пользовались по очереди. Разбудил, выслушал много ласковых слов с сексуальным оттенком. Наконец говорит со вздохом:
- Ладно, что с вами делать. Ждите, привезу (имеется в виду – возьмет машину нового спутника жизни). Где вас искать?
- Знаешь заправку сразу за мостом Вашингтона? Вот там.

Ждем на жаре сорок минут. Ну, где сорок, там и шестьдесят. Продолжаем перебирать сумки и клунки, перерыли уже все по три раза, ключи как сквозь землю провалились. Полицай со своей светомузыкой стоит рядом, типа охраняет. Хреново охраняет, каждый второй водитель подходит поинтересоваться, что случилось. Одни ржут, другие сочувствуют, третьи пытаются помочь в поисках, четвертые все сразу. Звонит супруга:
- Ну где вы там? Я всю заправку обошла, вас не вижу.
- Как это не видишь? Мы тут такое лазерное шоу устроили, наверно, из Манхэттена видно.
- Нет тут никаго шоу. Очередь из машин на полмили, больше ничего.

И тут я соображаю, в чем дело. Чертов мост Джорджа Вашингтона имеет два уровня. Кстати, когда пристроили нижний, то нью-йоркцы окрестили его именем Марты Вашингтон. Логично, кто еще может лежать под Джорджем. Из Бруклина в апстейт дорога лежит через верхний уровень, а из Бронкса, где обосновалась жена, попадаешь на нижний. Или наоборот, не помню уже. На другом уровне тоже есть нью-джерсийская заправка. Объясняю это супруге. Выслушиваю новую порцию комплиментов, жду еще полчаса, пока она заново въедет на мост и съедет на нужном уровне. Наконец получаю вожделенные ключи. Под нежными взглядами полисмена и зевак (как же, все кончилось хорошо, семья соединилась) грузим все клунки обратно и уезжаем.

Далеко не уехали. Пробка на шоссе совершенно немыслимая даже для этого времени дня и года. Просто столпотворение. Продвигаемся по полдюйма в час. Хасиды в соседних машинах усердно молятся – видимо, понимают, что до шаббата никак не успевают, и просят сделать на дороге четверг. Посмотрев на измученных пассажиров, я принимаю решение уйти с шоссе и добираться по проселочным дорогам. Навигатора у меня тогда еще не было, на местности ориентируюсь средне ближе к никак, поэтому звоню брату на работу, он открывает Google Maps и пытается мной дистанционно руководить.

Едем через бесконечные деревни, поля и горы.
Сын: - Я есть хочу!
Бабушка: - На тебе яблочко.
Сын: - Не хочу яблочко, хочу пиццу.
Племянница: - Хасю пис!
Бабушка: - На тебе горшок.
Племянница: - Не хасю гасёк, хасю пис!
Лина: - «Пис» - это не «писять», это «пицца».
Брат (в телефон): - Где ты едешь?
Я: - Черт его разберет. Что-то длинное на «Л».
Брат: - Если это Линкольнвилль, то через пять миль направо на шестую дорогу, а если Лексингтонхиллс, то я тащусь, куда ты заехал.
Лина: - Там по дороге есть госпиталь? А то я сейчас рожу прямо здесь.
В общем, доехали уже ближе к ночи, смертельно усталые, но дико счастливые оттого, что никого не потеряли в дороге, и еще больше – оттого, что пассажиров в дороге не прибавилось.

В понедельник, вернувшись в город, я узнал из газет, чем была вызвана пробка. Там случилась авария. Милях в десяти дальше по шоссе, примерно в то время, когда мы должны были бы там проезжать, если бы не катавасия с ключами, опрокинулся многотонный грузовик и придавил собой Nissan Quest 95-го года. Еврейская семья, ехавшая в «Ниссане», погибла целиком.

Что касается ключей, то они нашлись уже на следующее утро. В музыкальном горшке, будь он неладен.

4

У меня дефект речи и фамилия Немченко. В детстве учительница спросила "А
вам пришло приглашение?". Я не понял, спросил у родителей. Они тоже не
поняли.
Потом работал на радио, мне хрен один звонит и говорит "Что ты, сука
еврейская, делаешь в России?". Я говорю "Да был бы я евреем, сидел бы
здесь с вами, нахрен бы вы мне обосрались?".

И любимый случай, когда мы с коллегой Саней Абрамовичем зашли в
синагогу, ему там контракт светил стены расписывать. Ребе Лейва говорит
- Здравствуйте!
Я - Здгавствуйте!
Он - Вау!
Я - увы.

5

Услышано в д. Бойцово от участника событий. Работали в конторе, которая
занималась устройством гос. границы, т. е. устанавливали заборы с
колючкой, делали КСП, устанавливали сигнализацию ну и т. п. Платили
неплохо, и даже очень. И пришлось им как-то в августе-сентябре работать
в ЕАО (Еврейская автономная область). То есть самый сенокос... то есть
коноплекос =))И накосили они тогда столько, что забили мешками свою
шишигу-будку (ГАЗ-66)под завязку. Работу закончили, народ на поезд и
домой в Хабаровск, шишига-то занята. А он с водилой поехали своим ходом.
А у них на будке висел знак типа "радиация", причем все подтверждено
документально, ну возили они иногда какую-то радиоактивную хренотень.
Будку опечатали, повесили пару замков для солидности и поехали. Едут,
милицейский пост, останавливают, ну а как же не остановить, в самом
разгаре операция "конопля". Бла-бла, документы, откройте будку. Те
уперлись, мол, не откроем. Менты такие, мол, а че? наркотики везете? А
те им, да нет, хуже, бидончик маленький с какой-то хренью перевозим,
сами боимся, как бы импотентами не стать. Мол, хочешь, на ключи тебе,
открывай сам, мы только отойдем подальше. Менты постояли, репки
почесали, документы отдали, валите, говорят, отсюда и побыстрее. Вот так
четыре поста и проехали на груженой коноплей шишиге.
Кормилось потом, говорит, полрайона всю зиму.

6

Рабинович приходит устраиваться на работу в банк.
- Дайте мне какую-нибудь должность, - говорит он управляющему.
- Но у вас же нет никакой подготовки!
- А зачем мне подготовка? Смотрите, моя еврейская голова - это же первый
класс! Наверняка вам когда-нибудь понадобится хороший совет. Вот и
возьмите меня на должность своего советника.
- Пожалуй, вы меня убедили. Вот вам первое испытание: посоветуйте, как
мне побыстрее от вас избавиться.

7

Пошел арабский мальчик в еврейскую школу. Учитель его спрашивает:
- Мальчик, как тебя зовут?
Мальчик отвечает:
- Мухамед.
Учитель изумленно:
- Это же еврейская школа, тебя изобьют, будь Мойша.
- Ну ладно, - отвечает мальчик.
Приходит после школы домой, папа ему говорит:
- Мухамед, принеси воды.
Мальчик не отзывается. Он ему еще раз - мальчик ноль эмоций.
Папа его спрашивает:
- Что случилось?
Тот отвечает:
- Меня зовут Мойша.
Ну, папа с мамой его за такие дела поколотили.
На следующий день приходит он в школу весь синий.
Учитель его спрашивает:
- Мойша, что с тобой?
Он расказывает:
- Вчера прихожу домой - два араба избили:

10

Однажды делегация советских приехала в Пекин на какую-то
там конференцию. И вот ходят они по городу, зыбают по сторонам и
вдруг видят дом, а на нём Звезда Давида. "Неужели синагога?!",-думают.
Зашли туда, а там одни китайцы и еврейская служба вовсю идёт.
Ну те стоят, дивятся на это дело, а китайский Раввин закончил свои
дела, подходит к нашим евреям и спрашивает, мол, что это за добрые люди
пришли к ним в синагогу. Ну те ему грят, что они делегация советских
евреев, а китайский Раввин им и говорит:
-Осень плиятно! Но сьто-то вы не осень похози на евлеев....!?

11

Пожилая еврейская пара смотрела програму по ТВ, где какой-то
не то врач, не то проповедник проводил сеанс лечения.
- Друзья мои, - вдохновенно утверждал он, - я хочу помочь всем
и каждому из вас. Положите одну руку на экран вашего телевизора,
а вторую на ту часть тела которая больна и я излечу вас.
Супружница страдала ужасными болями желудка и есссно
приложила одну руку к телеку, а вторую к желудочной области.
Муж ее тоже подошел к экрану и приложил руку к паховой области.
Жена, увидев это, произнесла:
- Миша, он же говорит об излечении от болезни, а не о воскрешении
из мертвых.

12

Сидит еврейская семья за столом. Отец и говорит сыну:
- Сёма, ты таки дверь закрыл?
- Закрыл, папа!
- А на ключик?
- И на ключик!
- И на щеколдочку?
- И на щеколдочку!
- И на замочек французский?
- И на замочек французский!
- И на задвижку?
- И на задвижку!
- И на цепочку?
- А на цепочку-то не закрыл...
- Hу вот: заходи, кто хочешь, бери, что хочешь...

13

Идут два юдаса, смотрят столб и надпись: "Кто на столб залезет - русским
станет". Один другому говорит: "Абрам, подсади, а я тебе потом руку подам и
русскими станем". В общем помог ему абрам и говорит: "Мойша, давай руку." Hа
что Мойша отвечает: "Иди отсюда, еврейская рожа".

14

Циля говорит Мойше:
- Приходи ко мне сегодня вечером, мой муж уходит.
- А как я узнаю, что твой муж ушел?
- А я копеечку в окно выброшу. Она зазвенит, ты и приходи. Приходит вечером
Мойша под окно к Циле. Циля выбросила в окно копеечку. Через десять минут она
выходит на балкон и кричит в темноту:
- Мойша, ты здесь?
- Здесь.
- А что ты там делаешь?
- Копеечку ищу.
- Вот еврейская натура, - говорит Циля вздыхая, - я ее давно на ниточке подняла.

15

Еврейская семья. Мальчик приходит из школы и говорит:
- Сегодня всех спрашивали кто какой национальности, так я сказал, что я русский.
Бабушка тут же реагирует:
- Я тебе хотела новый костюмчик купить, но раз ты русский, то придется тебе
ходить в школьной форме. Мать:
- Сегодня все кушают фрукты, а раз ты русский, кушай огурец. Отец:
- Хотел было купить тебе велосипед, но раз ты русский, будешь кататься по-преж-
нему на самокате. Мальчуган сидит, насупился, потом говорит:
- Пять минут как русский а уже всех вас, евреев, ненавижу!