Результатов: 9

1

Эта история произошла в середине восьмидесятых, когда я был курсантом военного училища. В училище существовала практика, когда курсанты старших курсов направлялись на младшие курсы в качестве командиров отделений и заместителей командиров взводов. Такое положение имело немало преимуществ, т.к. позволяло чувствовать себя намного свободнее, к этому стремились. Однажды повезло и мне.
А теперь, собственно, сама история.
После занятий вызвал меня командир роты младшего курса и поставил боевую задачу – препроводить в госпиталь курсанта. У него была какая-то проблема с ногой, требовалась несложная операция, которую в училищной санчасти сделать всё же не могли. Отвезти, передать с рук на руки и быть свободным до 8:00 следующих суток. Это было здорово. Но радоваться я начал рано – в санчасти сказали, что машину не дадут, и мы должны следовать своим ходом – нога же просто болит, а не оторвана, значит доберётесь.
Ехали долго, но без приключений. Добрались до госпиталя, из приёмного отделения нас послали в хирургическое. Доковыляли и до него.
В хирургическом отделении было тихо и пусто. Только перед дверью нужного кабинета сидел в крайне нелепой позе стройбатовский солдатик с выражением муки на лице. Вернее, не сидел, а полулежал, завалившись на левый бок. Сидеть прямо он явно не мог.
Мы вошли в кабинет, кабинет был огромным. Слева - капитальная стена, cправа - ряд отсеков, отгороженных белыми занавесками, подвешенными на высоте метров двух от пола. В дальнем конце кабинета стоял стол, за ним сидел военврач в ранге майора. Подошли, я доложил цель прибытия, передал историю болезни, выданную в санчасти, и поинтересовался, могу ли быть свободным.
- Погоди, шустрый какой, - сказал майор, разглядывая документы, - может, сейчас всё быстро сделаем и обратно поедете, иди в коридоре подожди, пока ногу посмотрим.
Второй облом за день – это перебор. Но деваться было некуда, и я вышел из кабинета. В коридоре никого уже не было, солдатик исчез. Я минут двадцать изучал плакаты об оказании первой помощи при вывихах, переломах, пулевых ранениях, отравлениях боевыми отравляющими веществами, поражении различными факторами ядерного взрыва и проч., медленно закипая.
Наконец дверь открылась, кто-то высунулся и что-то буркнул.
Я был в дальнем конце коридора, вошёл в кабинет не сразу. За дверью - никого. За столом – никого. Постоял немного, пошёл к столу…
- Э, куда пошёл, тебе сюда…
Я обернулся и обалдел – там стоял фельдшер, детина под два метра и явно за 120 кило. Он был похож на слона.
- Зачем? – спросил я бодро.
- Штанишки снимай, на кушетку ложись, попку показывай.
- Зачем? – уже намного тише, совсем не бодро, отодвигаясь по стеночке.
И тут сзади прозвучал другой голос. Не столько сзади, сколько сверху. Я обернулся и понял что первый фельдшер – вовсе не слон. Так, недокормленный слонёнок. Сильно пригнувшись, из-под занавески выглядывал ещё один эскулап в забрызганном кровью халате, одна его рука тоже была в крови. Перекладина, из-под которой он выглядывал согнувшись, находилась на такой высоте, что я свободно прошёл бы под ней на цыпочках и не снимая фуражки.
- Тебе чо, помочь что ли? Давай быстрей, чо как девочка…
К счастью, глупостей я натворить не успел, собирался прорываться с боем, предварительно запустив стулом.
- Это мой сопровождающий, - донеслось из-за одной из занавесок.
Слон со слонёнком убрались, откуда-то явился майор и сказал, что я могу быть свободен, операцию будут делать позже. Из кабинета я вышел на ватных ногах. Перед дверью в той же нелепой позе сидел тот же солдатик.
- Захадыт, да? – спросил он.
Я ничего не ответил, вышел из отделения и стал спускаться по лестнице, крепко держась за перила. Вернулся в училище. Потом вспомнил, что в увольнении числился до утра.
А курсант оказался молодцом. Языком потом не трепал.

2

Как мы в Мишлен ходили

Из-за дверей пахнуло чем-то вкусным.
- Это для работяг столовка, с шинного завода - сказал Андрюха, углядев на двери наклейку с надписью «Michelin» - точно вам говорю, у меня резина такая была, пошли что ли?
Мы зашли. На столовку внутри было не похоже, скорее всего, это было какое-то кафе. Стены были из красного кирпича, а поперёк потолка шли толстые деревянные балки, из которых торчали какие-то железные крюки с висевшими на них медными касками и музыкальными инструментами. Видимо, раньше тут был какой-то склад. Тут же навстречу нам вышел улыбающийся официант в очках, здорово смахивающий на кролика из «Вини Пуха». Жестом он пригласил нас пройти во второй зал, где предложил сесть за стол накрытый скатертью с расставленными на ней сверкающими приборами и разложенными салфетками.
- Ну, это не кафе - присвистнул Саня - вон тут как круто, это ресторан по ходу...
- Хрусталь? – спросил он кролика-официанта, и, взяв со стола вилку, постучал ей по бокалу с длинной ножкой.
- Я, я – подтвердил тот – итс кристал.
- Я ж вам говорю, ресторан, ща как насчитают…. может свалим, пока не поздно, здесь, поди, дорого..
- Да, ладно, раз уж зашли – махнул рукой Андрюха - лишнего не берите, да и всё…
Мы уселись, оглядываясь по сторонам. Видимо они только открылись, и кроме нас других посетителей еще не было. Зато прямо напротив нашего стола располагалась большая открытая кухня, где суетилось сразу несколько поваров. Кухню отделяла от нашего зала лишь стеклянная перегородка до самого потолка.
- Это чтоб продукты не тырили - объяснил нам Андрюха – надо и в наших кабаках так же сделать.
Мы с Саней согласились, почему бы и нет?
Официант раздал нам меню, и некоторое время мы с умным видом разглядывали небольшой список иностранных названий каких-то незнакомых блюд. Что из них можно заказывать было совершенно непонятно.
Положение спас Андрюха, который, в отличие от нас с Саней, впервые бывших в Европе, когда-то с полгода пропомбурил в Тунисе и мог что-то сказать по-английски.
Повертев меню в руках, он отложил его в сторону и спросил у официанта:
- Комплекс ланч? Из комплекс ланч?
Кролик в ответ согласно закивал головой и, открыв меню на первой странице, начал что-то нам показывать, время от времени обращаясь к Андрюхе: - Йес?
- Йес, йес, тащи – махнул ему рукой Андрюха и тот, собрав со стола все меню, умчался на кухню.

Первым делом он нам принёс фарфоровую хлебницу с нарезанным батоном, плошку с каким-то белым соусом и три небольших блюдца с нанизанными на разноцветные шпажки оливками и крохотными кусочками ветчины, огурцов и сыра.
- Ни хрена себе – сразу возмутился Саня, кивнув официанту на поваров - их там дармоедов пятеро, а салат толком сделать не могут?
Официант в ответ отступил на шаг назад и начал что-то объяснять, показывая на наши блюдца и на хлеб с соусом.
Саня вздохнул, помотал головой и, выждав, для приличия, пока тот отойдёт, выложил батон из хлебницы на салфетку и счистил туда со шпажек все, что лежало у нас на блюдцах. Потом залил всё это соусом, перемешал, и получившийся оливье наложил себе и нам с Андрюхой. Мы попробовали. В принципе, было ничего, вкусно.

Снова возникший кролик, увидев произошедшую на столе рокировку, вытаращил глаза и снова что-то быстро залопотал, взяв в руки пустую хлебницу.
- Андрюх, чё он там булькает? – спросил Саня - может, что не так сделали?
- Да не, всё нормально - успокоил его Андрюха - просто спрашивает, что пить будем... вроде бы….
И, повернувшись к продолжавшему бормотать кролику, спросил - Хэв ю водка? После чего немного подумал и добавил - Плиз.
Официант замолчал и, кивнув головой, ушёл на кухню. Видно, речь там пошла про нас, потому что все повара подошли к нему и, выслушав, повернулись в нашу сторону.
- Хули зырите, ворюги - сказал на это Саня - водку тащите….
Словно услышав его слова, кролик открыл стоявший в глубине кухни холодильник и достал оттуда запотевшую бутылку «Финляндии». Кроме водки он притащил еще три заледенелых рюмки и кувшинчик с морсом, который разлил нам по бокалам.
- Во, вот это по мази - одобрил Саня - мерси тебе.
Морс оказался со вкусом какой-то корицы, но водка была, то, что нужно, мягкая и холодная, так что, в принципе, было вкусно.

Мы успели выпить по две рюмки, когда снова пришёл наш кролик и поставил перед каждым красную тарелку с углублённым дном, на котором лежала небольшая кучка мелко нарезанного мяса. Потом снова отступил чуть назад и, протарахтев что-то по-своему, снова испарился.
- Бля, чё у них порции-то такие маленькие - удивился Саня - гомеопаты хреновы…. ладно, хлебом доберём...
- Ааа, так это он наверно на закусь принёс - догадался Андрюха – и, наложив принесённую закуску на кусок батона, снова поднял рюмку.
Мы выпили и, последовав Андрюхиному примеру, закусили бутербродами с мясом. В принципе было вкусно.

Под эту закуску мы успели пропустить ещё по паре рюмок, когда с кухни снова пришёл кролик, неся небольшую медную кастрюльку. Поставив её на стол, он снова распахнул глаза, с недоумением оглядел наши пустые тарелки и что-то возмущённо затрещал, обращаясь преимущественно к Сане, который, держа в руке бутер с мясом, дружелюбно его слушал.
- Суп! - разобрал Андрюха - ёпрст, мы ж это заправку для супа сожрали, он, наверное, в кастрюле бульон принёс…. из йес суп? – осведомился он у официанта, ткнув пальцем в его кастрюльку.
- Я, я суп, суп!! – сердито закивал кролик – суп!.
- А чего сами наложили как из бич-пакета? - вступился Саня, положив бутерброд на скатерть и привстав со своего стула - чё у вас всё недоделанное-то!? Пойди, пойми, тут…
Кролик замолчал, посмотрел на Саню, потом на наши тарелки и опять пошёл на кухню, забрав кастрюльку с собой. Видимо он снова там что-то сказал, поскольку повара, бросив свою работу, все вместе подошли к стеклянной перегородке, с интересом разглядывая нас.
- Ёптать, опять смотрят…- поежился Саня - как в вытрезвителе… вот не люблю я их, людей в белых халатах…
Подошедший кролик вторично наложил всем мясной нарезки и, перед тем как идти за кастрюлей, предупредительно взмахнул над столом рукой, предлагая нам, по всей видимости, воздержаться от поедания.
- Не жрать, говорит - смекнул Андрюха - ладно, не будем.
Вскоре тот вернулся с кастрюлей и маленькой поварёшкой наложил всем горячий суп-пюре жёлтого цвета, посыпав его сверху каким-то зелёным мхом. Потом он, как и раньше отошёл чуть назад и снова принялся нам что-то объяснять, показывая на тарелки с супом. Очевидно, это было для него обязательно.
Получившееся трёхцветное блюдо походило на светофор, но, в принципе, было вкусно.

Потом мы разлили остатки водки по рюмкам, заказав бубнившему кролику еще одну бутылку.
Повара с кухни, увидев, как тот тащит нам вторую «Финляндию», вновь бросили свою работу и дружно посмотрели в нашу сторону.
- Интересно - спросил я, разливая принесенную кроликом водку - а они понимают, что мы русские?
- А ща проверим - сказал Саня – и, крупно выведя пальцем на запотевшей бутылке слово Х/Й, повернул её в сторону поваров.
Те никак на это не отреагировали, просто стояли и смотрели.
- Не, не понимают…. - с удовлетворением констатировал Саня и развернул бутылку обратно - сложный для них наш язык…
Мы успели выпить еще по рюмке, когда появился наш официант, неся на подносе тарелки с чем-то внешне похожим на зажаренный кусок мяса. Рядом с мясом лежала кучка чего-то похожего на опилки, а по ободку тарелки были разложены кусочки зелёной травы и какие-то фиолетовые ягодки. Расставив тарелки перед нами, кролик уже привычно отошёл назад и что-то снова забубнил. Мы принялись за второе, и выяснилось, что куча опилок была мелко-мелко наструганной картошкой, а мясо к нашему удивлению вообще оказалось рыбой. Причем с каким-то явно знакомым вкусом.
- Из фиш, плиз? - спросил Андрюха у кролика и тот с готовностью сбегал за меню, в котором показал картинку с какой-то рыбиной.
- Так это ж щука! - опознал Саня - а понтов-то… лучше б пюре доделали….
Под рыбу мы выпили еще пару раз, закусывая фиолетовыми ягодами. И хоть ягоды оказались несколько кислыми, в принципе, всё было вкусно.

После щуки мы уже решили собираться и заказали кролику такси в аэропорт, допив остатки водки под какие-то круглые, пахнущие духами розовые пироженки, которых тот приволок целую корзинку.
Счет оказался далеко не маленьким, но к тому времени нам было уже так хорошо, что мы оставили чуть больше и даже решили отдельно скинуться кролику.
- Держи, рататуй - сунул ему деньги Саня - заслужил… а этих - кивнул он на поваров, что улыбаясь махали нам из-за стекла - этих лентяев в макдональс отправь, пусть там работать поучатся…

Уже в самолете Андрюха сунул мне аэрофлотовский журнал ткнув в картинку уже знакомой кухни, перед которой шеренгой стояли повара и официанты. Оказывается, пообедали мы не где-нибудь, а в известном и популярном европейском ресторане, где до нас уже побывала куча мировых знаменитостей. И что якобы славится он своей необычайно изысканной кухней, за которую даже имеет мишленовскую звезду, а это вроде как считается вообще круто.
Так, что будет, что у себя в Тюмени вспомнить. Тем более что посидели-то мы неплохо. Дороговато, конечно, но, в принципе, вкусно.
© robertyumen

3

ИСТОРИЯ С ОТСТУПЛЕНИЯМИ

В 1990-м году мы с женой окончательно решили, что пора валить. Тогда это называлось «уезжать», но суть дела от этого не меняется. Техническая сторона вопроса была нам более или менее ясна, так как мой двоюродный брат уже пересек линию финиша. Каждую неделю он звонил из Нью-Йорка и напоминал, что нужно торопиться.

Загвоздка была за небольшим – за моей мамой. Не подумайте, что моя мама была человеком нерешительным, отнюдь нет. В 1941-м она вывезла из Украины в деревню Кривощеково недалеко от Новосибирска всех наших стариков, женщин и детей общим числом 9 человек. Не сделай она этого, все бы погибли, а я бы вообще не родился. Не подумайте также, что она страдала излишком патриотизма. В город, где мы все тогда жили, родители переехали всего четыре года назад, чтобы быть поближе ко мне, и толком так к нему и не привыкли. Вообще, мне кажется, что по-настоящему мама любила только Полтаву, где прошли ее детство и юность. Ко всем остальным местам она относилась по принципу ubi bene, ibi patria, что означает «Где хорошо, там и родина». Не страшил ее и разрыв социальных связей. Одни ее друзья уже умерли, а другие рассеялись по всему свету.

Почему же, спросите вы, она не хотела уезжать? Разумеется, из-за детей. Во-первых, она боялась испортить карьеру моему брату. Он работал на оборонку и был жутко засекреченным. Весь жизненный опыт мамы не оставлял сомнений в том, что брата уволят в первый же день после того, как мы подадим заявление на выезд. Сам брат к будущему своей фирмы (и не только своей фирмы) относился скептически и этого не скрывал, но мама была неумолима. Во-вторых, мама боялась за меня. Она совершенно не верила, что я смогу приспособиться к жизни в новой стране, если не смог приспособиться в старой. В этом ее тоже убеждал весь ее жизненный опыт. «Куда тебя несет? – говорила она мне, - Там полно одесских евреев. Ты и оглянуться не успеешь, как они обведут тебя вокруг пальца». Почему она считала, что я обязательно пересекусь с одесситами, и почему она была столь нелестного мнения о них, так и осталoсь неизвестным. В Одессе, насколько я знаю, она никогда не бывала. Правда, там жил дядя Яша, который иногда приезжал к нам в гости, но его все нежно любили и всегда были ему рады.

Тем не менее эти слова так запали мне в душу, что за 22 года, прожитых в США, у меня появились друзья среди сефардов и ашкенази, бухарских и даже горских еврееев, но одесских евреев я только наблюдал издалека на Брайтон Бич и всякий раз убеждался, что Одесса, да, не лыком шита. Чего стоило, например, одно только сражение в «Буратино»! Знаменит этот магазин был тем, что там за полцены продавались почти просроченные продукты. Скажем, срок которых истекает сегодня, или в крайнем случае истек вчера, - но за полцены. Все, как один, покупатели смотрели на дату, качали головами и платили полцены. По субботам и воскресеньям очереди вились через весь магазин, вдоль лабиринтов из ящиков с почти просроченными консервами. По помещению с неясными целями циркулировал его хозяин – человек с внешностью, как с обложки еженедельника «Дер Штюрмер». Изредка он перекидывался парой слов со знакомыми покупателями. Всем остальным распоряжалась продавщица Роза, пышная одесская дама с зычным голосом. Она командовала афро-американскими грузчиками и консультировала менее опытных продавщиц. «Эй, шорный, - говорила она, - принеси маленькое ведро красной икры!» Черный приносил.

Точную дату сражения я не помню, но тогда на Брайтоне стали появляться визитеры из России. Трое из них забрели в «Буратино» в середине субботнего дня. Были они велики, могучи и изъяснялись только мычанием, то ли потому что уже успели принять на грудь, то ли потому что по-другому просто не умели. Один из них, осмотревшись вокруг, двинулся в обход очереди непосредственно к прилавку. Роза только и успела оповестить его и весь магазин, что здесь без очереди не обслуживают, а он уже отодвигал мощной дланью невысокого паренька, которому не повезло быть первым. Через долю секунды он получил от этого паренька прямой в челюсть и, хотя и не упал, но ушел в грогги. Пока двое остальных силились понять, что же происходит, подруга молодого человека стала доставать из ящиков консервные банки и методично метать их по противнику. К ней присоединились еще два-три человека. Остальные нестройным хором закричали: «Полиция»! Услышав слово «полиция», визитеры буквально растворились в воздухе. Народ, ошеломленный бурными событиями и мгновенной победой, безмолвствовал. Тишину разорвал голос Розы: «Ну шо от них хотеть?! Это ж гоим! Они ж не понимают, шо на Брайтоне они и в Америке и в Одессе сразу!» Только дома я обнаружил, что мой йогурт просрочен не на один, а на два дня. Ну что же, сам виноват: не посмотрел.

Но вернемся к моей маме. Жили они с отцом на пятом этаже шестиэтажного дома в квартире с двумя очень большими комнатами и огромным балконом, который шел вокруг всей квартиры и в некоторых местах был таким широким, что там умещался стол со стульями. С балкона были видны река, набережная и парк, а летом еще и цвела герань в ящиках. Сам дом был расположен не только близко к центру, но и на примерно равном расстоянии от всех наших друзей. А мы жили и подальше и потеснее. Поэтому вначале завелось праздновать у родителей праздники, а потом и просто собираться там на кухонные посиделки. Летом посиделки, как правило, проходили на балконе. Пили пиво или мое самодельное коричневатое сладковатое вино. Сейчас я бы его вином не назвал, но градус в нем был. Оно поднимало настроение и помогало расслабиться. В смутные времена, согласитесь, это не так уж мало.

Только не подумайте, что у меня был виноградник и винные погреба. Вино меня принудила делать горбачевская антиалкогольная кампания. А началось все с покупки водки. Как-то в субботу ждали гостей, нужны были две бутылки. В пятницу я взял отгул и к двум часам был в магазине. Со спиртным боролись уже не первый год, но такой очереди мне еще видеть не приходилось. Я оценил ее часа в три и расстроился. Но таких, как я, расстроенных было мало. Народ, возбужденный предвкушением выпивки, терпеливо ждал, переговаривался, шутил, беззлобно ругал Горбачева вместе с Раисой. Вдруг стало тихо. В магазин вошли два худых жилистых человека лет сорока и направились прямо к прилавку. Мне почему-то особенно запомнились их жесткие лица и кривые ноги. Двигались они плавно, быстро и ни на секунду не замедляли шаг. Люди едва успевали расступаться перед ними, но очень старались и в конце-концов успевали. «Чечены!» - донеслось из очереди. Чеченцы подошли к прилавку, получили от продавщицы по две бутылки, бросили скомканные деньги и ушли, не дожидаясь сдачи. Все заняло не более минуты. Еще через минуту очередь вернулась в состояние добродушного веселья, а я не смог остаться и двинул домой. Меня терзали стыд за собственную трусость и злость на это общество, которое устроено таким странным образом, что без унижений нельзя купить даже бутылку водки. В то время я увлекался восточной философией. Она учила, что не нужно переделывать окружающую среду, если она тебя не устраивает, а нужно обособить себя от нее. Поэтому я принял твердое решение, что больше за водкой никогда стоять не буду.

В понедельник я выпросил у кладовщицы две двадцатилитровые бутыли. На базаре купил мелкий рубиновый виноград, получил у приятеля подробную консультацию и... процесс пошел! Виноградное сусло оказалось живым и, как любое живое существо, требовало постоянного внимания и заботы. Для правильного и ровного брожения его нужно было согревать и охлаждать, обогащать кислородом и фильтровать. И, как живое существо, оно оказалось благодарным. С наступлением холодов мутная жидкость очистилась, осветлилась и в декабре окончательно превратилась в вино. Первая дегустация прошла на ура, как, впрочем, и все остальные. В последний год перед отъездом я сделал 120 литров вина и с гордостью могу сказать, что оно было выпито до последней капли.

Но вернемся к моей маме. У нее был редкий дар совмещать несовместимое. Она никогда не курила и не терпела табачный дым и в то же время была обладательницей «прокуренного» с хрипотцой голоса. Она выросла в ортодоксальной еврейской семье, но не упускала случая зайти в церковь на службу. Особенно ей нравились монастыри. Она всегда была благодарна Революции и Советской власти за то, что у нее появилась возможность дружить с отпрысками дворянских семей. Я бы мог продолжить перечисление, но надеюсь, уже понятно. Наверное, поэтому с ней с удовольствием общались и спорили наши друзья. Нужно признать, что она была человеком резковатым и, пожалуй, слишком любила настоять на своем. Зато ее аргументы были, хотя и небесспорными, но оригинальными и неожиданными. Помню ее спор с Эдиком, кандидатом в мастера по шахматам, во время матча Карпов – Каспаров. Шахматист болел за Карпова, мама – за Каспарова. После короткой разминки мама сделала точный выпад:
- Эдик, - сказала она, - как Вы можете болеть за Карпова, когда у него такие кривые зубы?
Эдик малость опешил, но парировал:
- А какое отношение зубы имеют к шахматам?
- Самое прямое. Победителя будут награждать, по телевизору на него будут смотреть миллионы людей и думать, что от шахмат зубы становятся кривыми. Что, они после этого пойдут играть в шахматы?
Эдик так и не нашелся что ответить. Нелишне добавить, что в шахматы мама играть вообще не умела.

Теперь, когда все декорации на сцене расставлены, я хочу представить вам наших друзей Мишу и Аиду, первых, кто поехал в Америку на месяц в гости и возвратился. До них все уезжали навсегда. Прощания на вокзале по количеству плачущих больше смахивали на похороны. А вот Миша и Аида в том далеком 1990-м поехали, вернулись и привезли с собой, кроме горы всякого невиданного добра, неслыханную прежде информацию из первых рук. Как водилось, поделиться этой информацией они пришли к моим родителям. Брызжущий восторгом Миша пошел в атаку прямо с порога:
- Фаня Исаевна, дайте им уехать! Поживите и Вы с ними человеческой жизнью! Мы вот-вот уезжаем, скоро все разъедутся. Не с кем будет слово сказать.
- Миша, - сказала моя мама, - Вы же знаете: я не о себе забочусь. Я прекрасно осведомлена, что у стариков там райская жизнь, а вот молодые...
И беседа вошла в обычную бесконечную колею с примерами, контрпримерами и прочими атрибутами спора, которые правильны и хороши, когда дело не касается твоей собственной судьбы.

А папа, справедливо спросите вы? Наверное и у него было свое мнение. Почему я молчу о папе? Мнение у него, конечно, было, но выносить его на суд общественности он не спешил. Во-первых, папа не любил спорить с мамой. А поэтому давал ей высказываться первой и почти всегда соглашался. Во-вторых, он уже плохо слышал, за быстрой беседой следить ему было трудно, а вклиниться тем более. Поэтому он разработал следующую тактику: ждал, когда все замолчат, и вступал. В этот день такой момент наступил минут через сорок, когда Миша и мама окончательно выдохлись. Папа посмотрел на Мишу своими абсолютно невинными глазами и абсолютно серьезно и в то же время абсолютно доброжелательно спросил:
- Миша, а красивые негритянки в Нью-Йорке есть?
- Есть, есть, Марк Абрамович, - заверил его Миша.
- А они танцуют?
- Конечно, на то они и негритянки! Танцуют и поют. А что им еще делать?!
- Марк, - возмутилась мама, - при чем тут негритянки? Зачем они тебе?
- Как это зачем? – удивился папа, - Я несколько раз видел по телевизору. Здорово они это делают. Эх, хоть бы один раз вживую посмотреть!
- Фаня Исаевна, - торжествующе провозгласил Миша, - наконец-то понятно почему Вы не хотите уезжать!

Разговор получил огласку. Народ начал изощряться. Говорили маме, что ехать с таким морально неустойчивым мужем, конечно, нельзя. Намекали, что дело, похоже, не только в телевизоре, по телевизору такие эмоции не возникают. Мама злилась и вскоре сказала:
- Все, мне это надоело! Уезжаем!

Через два года мой двоюродный брат встречал нас в Нью-Йорке. Папа до Америки не доехал, а мама прожила еще восемь лет. На http://abrp722.livejournal.com/ вы можете посмотреть, какими они были в далеком 1931-м через год после их свадьбы.

Всего мои родители прожили вместе шестьдесят с половиной лет. В эти годы вместились сталинские чистки, война, эвакуация, смерть старшего сына, борьба с космополитизмом, ожидание депортации, очереди за едой, советская медицина, гиперинфляция и потеря всех сбережений. Одним словом, жуткая, с моей точки зрения, судьба. Тем не менее, они никогда не жаловались и считали свою жизнь вполне удавшейся, чего я от души желаю моим читателям.

Abrp722

4

Были мы в студенчестве моём на Белом море, на летней практике. Жили на острове, в бараке. Преподы на втором этаже, мы – на первом. И каждый вечер шла у нас пьянка. А потом припасы наши кончились. Ближайший магазин – на Большой земле, туда судёнышко изредка ходит. Вот и отправили мы на нём делегата с деньгами и авоськами – закупить чегонить пожевать, а главное – чтобы горючего, горючего-то взял побольше. И преподы тоже за харчами собрались. Но им наши буйные пьянки-гулянки к тому времени уже здорово надоели. Оно и понятно – им же хотелось не за нами следить, а самим спокойно бухнуть. Поэтому они в магазине глаз с нашего засланца не спускали, так и ходили за ним следом, караулили, чтобы он чего спиртного не купил. Так и не удалось ему отовариться. Хорошо, улучил он момент и мужику знакомому с нашего острова деньги сунул – тот нам водки потихоньку и взял. И тоже на остров обратным рейсом вернулся, вместе с нашим фуражиром и преподами. А эмиссар наш гордо продемонстрировал преподам купленные пряники да конфеты.

Теперь, значит, задача – как горючку у мужика из деревни забрать и незаметно в барак доставить. Преподы-то нас ой как хорошо знали, чуяли подвох, на стрёме были. Всех, кто с сумками в барак заходил, останавливали и шмонали. А дело уж к вечеру идёт... Пригорюнились мы. Как же так, и водочка есть, и близко, и наша – а никак её не взять. Опять же, надолго ли у мужика того терпения хватит, на такое наше богатство-то любоваться? Ведь позарится он, рано или поздно...

И тут меня осенило. Взял я здоровенный бидон сорокалитровый, с которым мы за водой ходили, да и пошёл, будто к роднику. А сам – боком, боком – и в деревню. Забрал у мужика бутылки, каждую обмотал полиэтиленом, в бидон их засунул. Дошёл до родника. Бидон водой залил, на горб взвалил и, пошатываясь от такой тяжести, в барак поплёлся. А в окне второго этажа, уж вижу, начальник практики торчит, как кукушка из часов – окрестности озирает, меня поджидает. Увидел – и бегом вниз. Встречает в дверях, ехидно улыбается. Ну – говорит – колись, куда ходил? Я – дык вот, вот она, водичка-то родниковая, полный бидон. Хмыкнул он недоверчиво, приподнял бидон, покачал – да, тяжёлый, и стекло не звякает, бутылки друг о друга не стучат. Застёжки с крышки снимать не стал, так пропустил.

Через час спустился он к нам на этаж, хотел что-то про планы на завтра сообщить – и глазам не верит: все уже в зюзю бухие, за столом сидят с красными рожами, весёлые, матерную песню горланят. Он прямо опешил, только и спросил: - КАК...? И обратно ушёл.

А у нас уж дым коромыслом, и всё нам пофиг. Долго ли, коротко, но коснулся разговор одной студентки нашей – девчонки вроде бы и неплохой, но уж оооучень страхолюдной. (Забегу вперёд: она потом специально на дальнюю северную метеостанцию распределилась, где уж наверняка одни мужики - и попала, бедняга, в маленький, сугубо женский коллектив, сформировавшийся по этому же самому принципу сплошь из её таких же товарок по несчастью). И вдруг говорит один из наших, размякший и подобревший: а вот жалко мне её, мужики, ей-ей, жалко. Она ведь никогда не то что... это самое... она ведь даже "его" живьём не увидит. Это ж разве жизнь? Так давайте мы её пожалеем, штоле?

Тут и самые пьяные встрепенулись, согдрогнулись – ибо уж очень страшна была эта особа, и нет в природе такой дозы, после которой на этакий подвиг сподобишься. Ты чего же это – говорим – совсем уж допился, брат? Офигел? Что предлагаешь-то, сам подумай! Вот сам и "жалей"! А парень этот только усмехается – да нет, нет, мол, мужики... не так вы меня поняли, на такое-то и впрямь никто не решится, сколько водки ни стрескай. А давайте мы того... ну, пока в кураже... просто покажем ей! Все вместе, во! Это ж будет ей на всю жизнь воспоминание. Да вон она, гляньте в окно – как раз в туалет пошла.

И до того был народ наш уже хорош, что предложение это показалось нам очень даже дельным, вполне себе гуманным и альтруистичным, и в чём-то даже жертвенным и благородным. Сказано – сделано. Накатили мы ещё, высыпали наружу гурьбой, подошли к покосившемуся туалету "типа сортир", встали в шеренгу – и все пятеро разом вытащили. Стоим, значит, как перед психической штыковой атакой, строем, с оружием наперевес. Ждём.

И вот медленно открывается дверь туалета – и выходит оттуда... начальник практики.

Стал он как вкопанный. Медленно нас оглядел. Выматерился.
Головой покачал. Рукой махнул. И пошёл восвояси.

5

Все конечно же слышали выражение «просрать свое счастье». Пес вчера продемонстрировал как это можно сделать буквально.
Возле мусорки живут три крупных дворняги, которые мопса боятся как чумы. Когда в самый первый раз увидели и подошли посмотреть что это за чмо на ножках, оно их здорово напугало. Оно подпрыгнуло с угрожающим выпадом и стало издавать странные звуки. В общем, так и не выяснив что сие за зверь, бобики стали держаться от него подальше.
Мопсо же мечтало дорваться до них и отвесить по шеям, чтоб знали кто на улице хозяин. Но сбыться мечте всегда мешал поводок.
И вот вчера утречком – стандартный выгул совмещенный с выбрасыванием мусора. Диспозиция: длинный забор, узенький тротуар, я с мешком, псо уселся гадить на узеньком газоне.
И тут навстречу бредет вся мусорная команда. Заметив «страшилище» на секунду замешкались. Псову рожу аж перекосило – «вот же он шанс!!!» Но процесс-то не прервешь..
Мусорные собаки тоже это поняли и… проскочили буквально в сантиметрах перед его носом!
Пока процесс подошел к завершению они были уже далеко.
Рожу пса надо было видеть. Такого разочарования даже человек изобразить не сможет.
Он даже дальше гулять не захотел и полдня сидел надутый.

6

Что немцу плохо, то русскому...
Небольшая такая преамбула. По воле судьбы и благодаря моей маленькой но очень гордой стране, в которой кризис продолжается который год, оказался я за границей на заработках. Работаю на маленьком острове, где-то 10 на 15 км. В начале лета босс сдал нас в рабство аренду на другой еще меньший по размеру остров принадлежащий местным миллиардерам. Всё бы ничего, но добираемся мы до этого острова на катерке который способен вместить человек двадцать пять. Там и ходим туда и обратно на этой посудине, полчаса утром и полчаса вечером. Кораблик небольшой но быстрый. А вот и сама история. Летом было всё не так и плохо, море спокойное не бушует, ну так разве что иногда
ветерок бывает посильнее, ну соответственно и качает чуть больше, а так нормально. Но вот, как говорится нежданно негаданно пришла осень. Стало слегка штормить. Но на работу-то один фиг надо. И вот значит одним прекрасным хмурым утром, идём мы значит на этом баркасе в сторону острова. Катер качает, слегка подпрыгиваем, вроде как всё в пределах нормы. Ни как только подошли совсем близко к острову началась натуральная жесть, кораблик заваливается на бок, потом ухает куда-то вниз, заваливается на другой бок, подпрыгивает, скалы вокруг, короче все прелести соломинки в бушующем океане. Смотрю я значит по сторонам, нас было где-то человек 10, все мертвецки бледные, португалец (мореплаватели, млин) из тёмно-коричневого превратился в такого же бледнолицего как и я. Короче все прощаются с жизнью... Кроме меня... Знаете что я вспомнил? Детство. Мой дядька всю жизнь отработал водилой. Как года я был маленьким, он рулил за баранкой автобуса, старенького такого, этакая будка на колёсах ПАЗ по-моему, хотя не уверен давно это было. Так вот у него было классное заднее сиденье, пружинное. И так вот когда дядька гнал по какой-нибудь грунтовке (да и не только, чего греха таить), мы вся детвора сидели на заднем сиденье и с криками взвизгами подпрыгивали до самого потолка автобуса. Нам было весело и здорово. И значит смотрю я на своих товарищей по работе и вижу что плохо им... А мне здорово и весело, как в детстве. Добрались мы значит худо-бедно до этого острова, выгружаемся, у всех настроение убитое, только я один был весел и бодр, понравились мне эти морские горки... Детство вспомнил.
Так и потопали мы на работу: я с хорошим настроением впереди, а остальные хмурые и угрюмые позади. И им было от чего хмуриться, вечером же ещё и назад возвращаться. И ещё не знаю почему, но видя трясущиеся руки португальца мне на ум пришла песенка: "а нам любое море по колено, а нам любые горы по плечо".
И вот он вывод: То что ЛЮБОМУ ИНОСТРАНЦУ плохо, нам русским доставляет кучу счастья и радости.