Результатов: 17

1

Бурундук Свирепый и могучий И прочий бурундук Вошел, темнее тучи, Неся в руке сундук. А на спине полоски, Как роба у з/к, И текст простой и жесткий Наколот на руках. И стало тихо мигом, И муторно слегка. А бурундук-то книгу Достал из сундука! Была та книга КРАСНОЙ!!! И сбился ритм сердец. Мы поняли - ужасный Приходит нам конец. В груди смертельный холод Вдруг каждый ощутил. А бурундук (вот сволочь!): « Да ладно... Пошутил.»

2

Историей про учителей навеяло

Батя мой был военным, поэтому по гарнизонам я наездился.
Так получилось, что в седьмом классе учился я в военном городке Елань Свердловской (ныне Екатеринбургской) области.
Вообще учился я всегда неплохо, был хорошистом, а если бы не хроническое распиздяйство, мог бы быть и отличником. Приехав из достойной Питерской школы в какую-то занюханую точку "за хребтом", я к своему изумлению и ужасу быстро понял, что с трудом тяну на здешнего троечника.
Год, господа. Год взяло у питерского зазнайки поднятся до уровня средних хорошистов еланьской школы.
А теперь расскажу про учителей.
Математика. Ты мог знать все, и решить все правильно. Но. Пятерку по геометрии можно было получить только если задача была решена необычным способом. Разрешалось выдумывать что хочешь, работать в паре, соревноваться группа на группу кто быстрее и кто правильнее, разрешалось спорить с учителеницей, разрешалось дорисовать к какому -нибудь треугольнику хошь ромб, хошь куб, а хошь параллепипед. Решил оригинально-пять. Не решил- только четыре.
География. Самая молодая учительница. За урок вызывала к доске треть класса и гоняла по карте как вшивых по бане. Города и столицы, реки и моря, озера, горные массивы, проливы, острова. И тоже, можно было знать по теме все, не сдюжил у карты- только четыре. Мои дети до сих пор считают что я знаю географию лучше Гугл Мапс.
Английский. Всегда знал неплохо, читал и переводил. У этой еланьской англичанки говорили все. Она летала по классу, успевая между подачей темы поднять каждого, да и не по разу, перемежая вопросы на русском и на английском и надо было говорить, говорить, говорить. Она могла обьяснять про времена и вдруг ткнуть пальцем в кого-нибудь: Ты! Окно! Ты! Тable! И надо было быстро отвечать, переводить, спрашивать, говорить.
Физкультура. Всегда был парный урок. Сначала бегали, прыгали потом играли. Весь класс произвольно делился физруком на команды и шел играть. Футбол, волейбол, баскетбол. Зимой- лыжи и хоккей. В хоккей я когда-то пусть недолго, но играл, в школе питерского СКА. Но тут пришлось иметь дело с пацанами, которые не снимали коньков всю долгую уральскую зиму. В первой же игре меня пару раз бортанули от души и дали отползти отлежаться. За год я научился играть в футбол и баскетбол, причем научился играть в разных командах и с разными соперниками, что не раз помогало мне в жизни и не только в спорте.
Но самым страшным уроком была моя любимая История. Моя первая и искренняя любовь до сих пор. Единственный предмет, на который я шел гордо расправив плечи, думая что вот сейчас то... Ага. У исторички любимый вопрос был- почему? Знаешь даты и цифры? Хорошо. Когда было Ледовое побоище? А Почему? А что случилось? А предпосылки? А последствия? А почему ты так думаешь? Это был единственный предмет, из-за которого мы бегали спрашивать у страшекласников и даже, о боже, приходилось брать книги в библиотеке, кстати, то же отличной.
Еще момент- в классе не было двоечников. Были отличники, были хорошисты, были троечники. А вот двоечников не было. Была какая-то атмосфера что учились все. Плохо ли хорошо ли, но ни камчатки ни андерграундов на которых все махнули рукой и тащили из класса в класс из-за отчетности почему-то не было.
Через год я вернулся в Питерскую школу, обнаружив, что по всем предметам, особенно по английскому, я на голову выше всех в классе. Более того, учиться мне было не интересно- какое нудное мычание, скукота. Меня лично это поразило больше всего- в той школе учиться было адски трудно, но при этом как-то легко, все было весело, интересно, как бы сейчас сказали- был драйв. А в этой вроде легко, но как-то муторно.
Может поэтому я забросил учебу и переключился на девчонок. Но это уже другая история.
П.С : Повзрослев, я поинтересовался у мамы, как так, что школа в богом забытом гарнизоне была на голову выше питерской, причен далеко не худшей?
Ответ матушки был прост: Это военный гарнизон, а кто у жёны у офицеров? Или из Пед или из Мед... . Выбор у школы был огромный, они и выбирали лучших.
Ну и конечно, дети офицеров. А это значит дисциплину и папкин ремень, не педагогичный, но весомый, тоже никто не отменял.

3

Случай в нашей эскадрилии. На самолёте Як-28П в одном баке датчик перестал показывать количество керосина. Аошники копошатся в кабине, щёлкают переключателем, пять баков показывают, шестой - 0! Что делать, кто виноват, и чем всё это закончится? Вскрывать бак - ну очень муторно. И тут подошёл к самолёту старший техник звена, вечный старший лейтенант Лёха Иванов. Походил, примерился, прицелился и как пнёт самолёт в бочину! Ну-ка, сынок, посмотри, что там бак показывает! Аошник начал щёлкать переключателем, бак показал полную заправку! Вот так, на практике, мы узнали, что значит хорошо знать и уметь обслуживать авиатехнику.

4

Тут была история про то, как в детский дом не приняли вещи, сказав, что дети не будут носить прошлогоднюю коллекцию.

Вспомнилось из былых времен. 10 лет назад очень активно помогали детским домам. С одеждой и обувью быстро выяснилось, что это самое часто предлагаемое со стороны населения в качестве помощи, поэтому мы работали структурно - например, в одном детдоме сделали частичный ремонт, купили компьютеры, книги, обучающие программы. Заходили только туда, где руководство было полностью лояльным и хотело помочь детям любыми силами. Нередко встречали мелкое воровство, но чаще - местечковую властность и отрешенность руководства от жизни воспитанников. Один случай запомнился особенно.

Директриса крупного детдома, очень хорошо упакованная женщина под 45, требовала исключительно денег на счет организации, а идеально - себе и в конверте. Никаких других форматов помощи не принималось, более того - не давали возможности пообщаться с воспитанниками. Регион называть не буду, что бы не светить. Такое отношение покоробило и вызвало подозрение. Начали пробивать - вау, полноценная коррупционная цепочка, уже светившаяся в разных неприятных делах. 4 близких родственника на руководящих постах в разных ведомствах, и все очень хорошо живут. БОлее детальная пробивка показала, что на сына нашей директрисы оформлена нехилая квартира в столице, ездит чадо на хорошей иномарке и питается отнюдь не сухарями. Ситуация из области "За державу обидно!" Официально поиметь эту группу с учетом тогдашних раскладов крайне сложно. Неофициально - долго и муторно. Но как говорится "У дяди Бени таки есть мозги, а в наше время это немало".
Через пару дней после получения данных пробивки и разработки плана мой старший партнер ужинал с главой крупной страховой компании. Заговорили про благотворительность - тот тоже поддерживает детдом и конкретные семьи. Рассказал ситуацию. Тот возмутился и согласился помочь.
Через неделю сына нашей директрисы попал в столице в ДТП. Без жертв, все тихо и спокойно. Но - виноват по всем статьям, на камерах место не видно и аж 4 свидетеля - сторонних водителя. Да и хрен с ним , помял какую то старую тачку, ремонта на 2 копейки. Но тут оказывается, что на старую тачку оформлен тотал. Приезжает страховая, все чин чином, гайцы оформляют происшествие строго по закону. В итоге выясняется, что тачка - крайне редкая модель, страховка на неё индивидуальная и по договору страховая обязана полностью восстановить её с учетом родных запчастей.
А запчастей НЕТ. От слова совсем. Все бумаги страховая готовит. От и до. В итоге запчасти находятся, оцениваются работы и встает сума в 200 000 долларов за ремонт. Подчеркиваю , машина - уникат, из номерной серии. Без личного приказа владельца страховой такие не страхуют от слова вообще так как это прямой убыток страховой компании.
Как итог- суд, апелляция, попытки скрыть и переписать собственность - но что такое мелкий региональный чинуша против юридического отдела крупного общероссийского страховщика? В итоге мальчик остался без машины и был вынужден переселиться в хату за МКАД, страховая вернула свои деньги, а собственник машины получил её назад с родными запчастями. Бонусом - в процессе активно засветилась наша директриса, попала в СМИ, и один хорошо одетый вьюноша не забыл "случайно оставить" газету с нужным разворотом на столе у представителя губернатора в Москве. Мужик там был принципиальный, внутренняя проверка и замена чиновника. Через год мы снова зашли в этот детдом - сделали ремонт санузлов и купили лодки для сплава по речке.

P.S. Для тех, кто не понял зачем делать все так запутанно - требовалось лишить чиновника наворованных средств, что с учетом внутренних раскладов было сложно сделать по закону.

5

Я был очень близок со своим дедом и думал, что я знал о нём почти всё, но оказалось, это не так. После недавнего разговора с матерью и её двоюродным братом я выявил одну страницу его биографии, которой и делюсь с Вами. Мне кажется, что эта история интересна. Предупреждаю, будет очень длинно.

Все описываемые имена, места, и события подлинные.

"Памятник"

Эпиграф 1: "Делай, что должно, и будь, что будет" (Рыцарский девиз)
Эпиграф 2: "Если не я за себя, то кто за меня? А если я только за себя, то кто я? И если не сейчас, то когда?" (Гилель)
Эпиграф 3: "На чём проверяются люди, если Войны уже нет?" (В.С. Высоцкий)

Есть в Гомельщине недалеко от Рогачёва крупное село, Журавичи. Сейчас там проживает человек девятьсот, а когда-то, ещё до Войны там было почти две с половиной тысячи жителей. Из них процентов 60 - белорусы, с четверть - евреи, а остальные - русские, латыши, литовцы, поляки, и чехи. И цыгане - хоть и в селе не жили, но заходили табором нередко.

Место было живое, торговое. Мельницы, круподёрки, сукновальни, лавки, и, конечно, разные мастерские: портняжные, сапожные, кожевенные, стекольные, даже часовщик был. Так уж издревле повелось, белорусы и русские больше крестьянствовали, латыши и литовцы - молочные хозяйства вели, а поляки и евреи ремесленничали. Мой прадед, например, кузню держал. И прапрадед мой кузнецом был, и прапрапра тоже, а далее я не ведаю.

Кузнецы, народ смекалистый, свои кузни ставили на дорогах у самой окраины села, в отличие от других мастеров, что селились в центре, поближе к торговой площади. Смысл в этом был большой - крестьяне с хуторов, деревень, и фольварков в село направляются, так по пути, перед въездом, коней перекуют. Возвращаются, снова мимо проедут, прикупят треноги, кочерги, да ухваты, ведь таскать их по селу смысла нет.

Но главное - серпы, основной хлеб сельского кузнеца. Лишь кажется, что это вещь простая. Ан нет, хороший серп - работа штучная, сложная, больших денег стоит. Он должен быть и хватким, и острым, и заточку долго держать. Хороший крестьянин первый попавшийся серп никогда не возьмёт. Нет уж, он пойдёт к "своему" кузнецу, в качестве чьей работы уверен. И даже там он с десяток-два серпов пересмотрит и перещупает, пока не выберет.

Всю позднюю осень и зиму кузнец в работе, с утра до поздней ночи, к весне готовится. У крестьян весной часто денег не было, подрастратили за долгую зиму, так они серпы на зерно, на льняную ткань, или ещё на что-либо меняли. К примеру, в начале двадцатых, мой прадед раз за серп наган с тремя патронами заполучил. А коли крестьянин знакомый и надёжный, то и в долг товар отдавали, такое тоже бывало.

Прадед мой сына своего (моего деда) тоже в кузнецы прочил, да не срослось. Не захотел тот ремесло в руки брать, уехал в Ленинград в 1939-м, в институт поступать. Летом 40-го вернулся на пару месяцев, а осенью 1940-го был призван в РККА, 18-летним парнишкой. Ушёл он из родного села на долгие годы, к расстройству прадеда, так и не став кузнецом.

Впрочем, время дед мой зря не терял, следующие пяток лет было, чем заняться. Мотало его по всей стране, Ленинград, Кавказ, Крым, и снова Кавказ, Смоленск, Польша, Пруссия, Маньчжурия, Корея, Уссурийск. Больших чинов не нажил, с 41-го по 45-ый - взводный. Тот самый Ванька-взводный, что днюет и ночует с солдатами. Тот самый, что матерясь взвод в атаку поднимает. Тот самый, что на своём пузе на минное поле ползёт, ведь меньше взвода не пошлют. Тот самый, что на своих двоих километры меряет, ведь невелика шишка лейтенант, ему виллис не по ранжиру.

Попал дед в 1-ую ШИСБр (Штурмовая Инженерно-Сапёрная Бригада). Штурмовики - народ лихой, там слабаков не держат. Где жарко, туда их и посылают. И долго штурмовики не живут, средние потери 25-30% за задание. То, что дед там 2.5 года протянул (с перерывом на ранение) - везение, конечно. Не знаю если он в ШИСБр сильно геройствовал, но по наградным листам свои награды заработал честно. Даже на орден Суворова его представляли, что для лейтенанта-взводного случай наиредчайший. "Спины не гнул, прямым ходил. И в ус не дул, и жил как жил. И голове своей руками помогал."

Лишь в самом конце, уже на Японской, фартануло, назначили командиром ОЛПП (Отдельного Легкого Переправочного Парка). Своя печать, своё хозяйство, подчинение комбригу, то бишь по должности это как комбат. А вот звание не дали, как был вечный лейтенант, так и остался, хотя замполит у него старлей, а зампотех капитан. И такое бывало. Да и чёрт с ним, со званием, не звёздочки же на погонах главное. Выжил, хоть и штопаный, уже ладно.

Пролетело 6 лет, уже лето 1946-го. Первый отпуск за много лет. Куда ехать? Вопрос даже не стоит. Велика страна, но места нет милей, чем родные Журавичи. От Уссурийска до Гомельщины хоть не близкий свет, но летел как на крыльях. Только ехал домой уже совсем другой человек. Наивный мальчишка давно исчез, а появился матёрый мужик. Небольшого роста, но быстрый как ртуть и опасный как сжатая пружина. Так внешне вроде ничего особого, но вот взгляд говорил о многом без слов.

Ещё в 44-м, когда освобождали Белоруссию, удалось побывать в родном селе пару часов, так что он видел - отчий дом уцелел. Отписался родителям, что в эвакуации были - "немцев мы прогнали навсегда, хата на месте, можете возвращаться." Знал, что его родители и сёстры ждут, и всё же, что-то на душе было не так, а что - и сам понять не мог.

Вернулся в родной дом в конце августа 1946-го, душа пела. Мать и сёстры от радости сами не свои, отец обнял, долго отпускать не хотел, хоть на сантименты был скуп. Подарки раздал, отобедал, чем Господь благословил и пошёл хозяйство осматривать. Село разорено, голодновато, но ничего, прорвёмся, ведь дома и стены помогают.

А работы невпроворот. Отец помаленьку опять кузню развернул, по договору с колхозом стал работать и чуток частным образом. На селе без кузнеца никак, он всей округе нужен. А молотобойца где взять? Подкосила Война, здоровых мужиков мало осталось, все нарасхват. Отцу далеко за 50, в одиночку в кузне очень тяжело. Да и мелких дел вагон и маленькая тележка: ограду починить, стены подлатать, дров наколоть, деревья окопать, и т.д. Пацаном был, так хозяйственных дел чурался, одно шкодство, да гульки на уме, за что был отцом не раз порот. А тут руки, привыкшие за полдюжину лет к автомату и сапёрной лопатке, сами тянулись к инструментам. Целый день готов был работать без устали.

Всё славно, одно лишь плохо. Домой вернулся, слабину дал, и ночью начали одолевать сны. Редко хорошие, чаще тяжёлые. Снилось рытьё окопов и марш-бросок от Выборга до Ленинграда, дабы вырваться из сжимающегося кольца блокады. Снилась раскалённая Военно-Грузинская дорога и неутолимая жажда. Снился освобождённый лагерь смерти у города Прохладный и кучи обуви. Очень большие кучи. Снилась атака на высоту 244.3 у деревни Матвеевщина и оторванная напрочь голова Хорунженко, что бежал рядом. Снилась проклятая высота 199.0 у села Старая Трухиня, осветительные ракеты, свист мин, мокрая от крови гимнастёрка, и вздутые жилы на висках у ординарца Макарова, что шептал прямо в ухо - "не боись, командир, я тебя не брошу." Снились обмороженные чёрно-лиловые ноги с лопнувшей кожей ординарца Мешалкина. Снился орущий от боли ординарец Космачёв, что стоял рядом, когда его подстрелил снайпер. Снился ординарец Юхт, что грёб рядом на понтоне, срывая кожу с ладоней на коварном озере Ханко. Снился вечно улыбающийся ротный Оккерт, с дыркой во лбу. Снился разорванный в клочья ротный Марков, который оступился, показывая дорогу танку-тральщику. Снился лучший друг Танюшин, командир разведвзвода, что погиб в 45-м, возвращаясь с задания.

Снились горящие лодки у переправы через реку Нарев. Снились расстрелянные власовцы в белорусском лесочке, просящие о пощаде. Снился разбомблённый госпиталь у переправы через реку Муданьцзян. Снились три стакана с водкой до краёв, на донышке которых лежали ордена, и крики друзей-взводных "пей до дна".

Иногда снился он, самый жуткий из всех снов. Горящий пароход "Ейск" у мыса Хрони, усыпанный трупами заснеженный берег, немецкие пулемёты смотрящие в упор, и расстрельная шеренга мимо которой медленно едет эсэсовец на лошади и на хорошем русском орёт "коммунисты, командиры, и евреи - три шага вперёд."

И тогда он просыпался от собственного крика. И каждый раз рядом сидела мама. Она целовала ему шевелюру, на щёку капало что-то тёплое, и слышался шёпот "майн зунеле, майн тайер кинд" (мой сыночек, мой дорогой ребёнок).
- Ну что ты, мама. Я что, маленький? - смущённо отстранял он её. - Иди спать.
- Иду, иду, я так...
Она уходила вглубь дома и слышалось как она шептала те же самые слова субботнего благословения детям, что она говорила ему в той, прошлой, почти забытой довоенной жизни.
- Да осветит Его лицо тебя и помилует тебя. Да обратит Г-сподь лицо Своё к тебе и даст тебе мир.

А он потом ещё долго крутился в кровати. Ныло плохо зажившее плечо, зудел шрам на ноге, и саднила рука. Он шёл на улицу и слушал ночь. Потом шёл обратно, с трудом засыпал, и просыпался с первым лучом солнца, под шум цикад.

Днём он работал без устали, но ближе к вечеру шёл гулять по селу. Хотелось повидать друзей и одноклассников, учителей, и просто знакомых.

Многих увидеть не довелось. Из 20 пацанов-одноклассников, к 1946-му осталось трое. Включая его самого. А вот знакомых повстречал немало. Хоть часть домов была порушена или сожжена, и некоторые до сих пор стояли пустыми, жизнь возрождалась. Возвращались люди из армии, эвакуации, и германского рабства. Это было приятно видеть, и на сердце становилось легче.

Но вот одно тяготило, уж очень мало было слышно разговоров на идиш. До войны, на нём говорило большинство жителей села. Все евреи и многие белорусы, русские, поляки, и литовцы свободно говорили на этом языке, а тут как корова языком слизнула. Из более 600 аидов, что жили в Журавичах до войны, к лету 1946-го осталось не более сотни - те, кто вернулись из эвакуации. То же место, то же название, но вот село стало совсем другим, исчез привычный колорит.

Умом-то он понимал происходящее. Что творили немцы, за 4 года на фронте, повидал немало. А вот душа требовала ответа, хотелось знать, что же творилось в родном селе. Но вот удивительное дело, все знакомые, которых он встречал, бродя по селу, напрочь не хотели ничего говорить.

Они радостно встречали его, здоровались, улыбались, сердечно жали руку, даже обнимали. Многие расспрашивали о здоровье, о местах, куда заносила судьба, о полученных наградах, о службе, но вот о себе делились крайне скупо. Как только заходил разговор о событиях недавно минувших, все замыкались и пытались перевести разговор на другую тему. А ежели он продолжал интересоваться, то вдруг вспоминали про неотложные дела, что надо сделать прямо сейчас, вежливо прощались, и неискренне предлагали зайти в другой раз.

После долгих расспросов лишь одно удалось выяснить точно, сын Коршуновых при немцах служил полицаем. Коршуновы были соседи моих прадеда и прабабушки. Отец, мать и трое сыновей. С младшим, Витькой, что был лишь на год моложе, они дружили. Вместе раков ловили, рыбалили, грибы собирали, бегали аж в Довск поглазеть на самого маршала Ворошилова, да и что греха таить, нередко шкодничали - в колхозный сад лазили яблоки воровать. В 44-м, когда удалось на пару часов заглянуть в родное село, мельком он старого Коршунова видал, но поговорить не удалось. Ныне же дом стоял заколоченный.

Раз вечерком он зашёл в сельский клуб, где нередко бывали танцы под граммофон. Там он и повстречал свою бывшую одноклассницу, что стала моей бабушкой. Она тоже вернулась в село после 7-ми лет разлуки. Окончив мединститут, она работала хирургом во фронтовом госпитале. К 46-му раненых осталось в госпитале немного, и она поехала в отпуск. Её тоже, как и его, тянуло к родному дому.

От встречи до предложения три дня. От предложения до свадьбы шесть. Отпуск - он короткий, надо жить сейчас, ведь завтра может и не быть. Он то об этом хорошо знал. Днём работал и готовился к свадьбе, а вечерами встречались. За пару дней до свадьбы и произошло это.

В ту ночь он спал хорошо, тяжких снов не было. Вдруг неожиданно проснулся, кожей ощутив опасность. Сапёрская чуйка - это не хухры-мухры. Не будь её, давно бы сгинул где-нибудь на Кавказе, под Спас-Деменском, в Польше, или Пруссии. Рука сама нащупала парабеллум (какой же офицер вернётся с фронта без трофейного пистолета), обойма мягко встала в рукоятку, тихо лязгнул передёрнутый затвор, и он бесшумно вскочил с кровати.

Не подвела чуйка, буквально через минуту в дверь раздался тихий стук. Сёстры спали, а вот родители тут же вскочили. Мать зажгла керосиновую лампу. Он отошёл чуть в сторонку и отодвинул щеколоду. Дверь распахнулась, в дом зашёл человек, и дед, взглянув на него, аж отпрянул - это был Коршунов, тот самый.

Тот, увидев смотрящее на него дуло, тут же поднял руки.
- Вот и довелось свидеться. Эка ты товарища встречаешь, - сказал он.
- Ты зачем пришёл? - спросил мой прадед.
- Дядь Юдка, я с миром. Вы же меня всю жизнь, почитай с пелёнок, знаете. Можно я присяду?
- Садись. - разрешил прадед. Дед отошёл в сторону, но пистолет не убрал.
- Здрасте, тётя Бейла. - поприветствовал он мою прабабушку. - Рад, что ты выжил, - обратился он к моему деду, - братки мои, оба в Красной Армии сгинули. Дядь Юдка, просьба к Вам имеется. Продайте нашу хату.
- Что? - удивился прадед.
- Мать померла, братьев больше нету, мы с батькой к родне подались. Он болеет. Сюда возвращаться боязно, а денег нет. Продайте, хучь за сколько. И себе возьмите часть за труды. Вот все документы.
- Ты, говорят, у немцев служил? В полицаи подался? - пристально глянул на него дед
- Было дело. - хмуро признал он. - Только, бабушку твою я не трогал. Я что, Дину-Злату не знаю, сколько раз она нас дерунами со сметаной кормила. Это её соседи убили, хоть кого спроси.
- А сестру мою, Мате-Риве? А мужа её и детей? А Файвеля? Тоже не трогал? - тихо спросла прабабушка.
- Я ни в кого не стрелял, мамой клянусь, лишь отвозил туда, на телеге. Я же человек подневольный, мне приказали. Думаете я один такой? Ванька Шкабера, к примеру, тоже в полиции служил.
- Он? - вскипел дед
- Да не только он, батька его, дядя Коля, тоже. Всех перечислять устанешь.
- Сейчас ты мне всё расскажешь, как на духу, - свирепо приказал дед и поднял пистолет.
- Ты что, ты что. Не надо. - взмолился Коршунов. И поведал вещи страшные и немыслимые.

В начале июля 41-го был занят Рогачёв (это городок километров 40 от Журавичей), потом через пару недель его освободили. Примерно месяц было тревожно, но спокойно, хоть и власти, можно сказать, не было. Но в августе пришли немцы и начался ад. Как будто страшный вирус напал на людей, и слетели носимые десятилетиями маски. Казалось, кто-то повернул невидимый кран и стало МОЖНО.

Начали с цыган. По правде, на селе их никогда не жаловали. Бабы гадали и тряпки меняли, мужики коней лечили.. Если что-то плохо лежало, запросто могли украсть. Теперь же охотились за ними, как за зверьми, по всей округе. Спрятаться особо было негде, на севере Гомельской области больших лесов или болот нету. Многих уничтожали на месте. Кое-кого привозили в Журавичи, держали в амбаре и расстреляли чуть позже.

Дальше настало время евреев. В Журавичах, как и в многих других деревнях и сёлах Гомельщины, сначала гетто было открытым. Можно было сравнительно свободно передвигаться, но бежать было некуда. В лучшем случае, друзья, знакомые, и соседи равнодушно смотрели на происходящее. А в худшем, превратились в монстров. О помощи даже речь не шла.

Коршунов рассказал, что соседи моей прапрабабушки решили поживиться. Те самые соседи, которых она знала почти 60 лет, с тех пор как вышла замуж и зажила своим домом. Люди, с которыми, казалось бы, жили душа в душу, и при трёх царях, и в страшные годы Гражданской войны и позже, при большевиках. Когда она вышла из дома по делам, среди бела дня они начали выносить её нехитрый скарб. Цена ему копейка в базарный день, но вернувшись и увидев непотребство, конечно, она возмутилась. Её и зарубили на собственном дворе. И подобных случаев было немало.

В полицаи подались многие, особенно те, кто помоложе. Им обещали еду, деньги и барахлишко. Они-то, в основном, и ловили людей по окрестным деревням и хуторам. Осенью всех пойманных и местных согнали в один конец села, а чуть позже вывезли за село, в Больничный лес. Метров за двести от дороги, на опушке, был небольшой овражек, там и свершилось кровавое дело. Немцам даже возиться особо не пришлось, местных добровольцев хватало.

Коршунов закончил свой рассказ. Дед был хмур, уж слишком много знакомых имён Коршунов упомянул. И убитых и убийц.
- Так чего ты к нам пришёл? Чего к своим дружкам за помощью не подался? - спросил прадед.
- Дядя Юдка, так они же сволочи, меня Советам сдадут на раз-два. А если не сдадут, за дом все деньги заберут себе, а то я их не знаю. А вы человек честный. Помогите, мне не к кому податься.
Прадед не успел ответить, вмешался мой дед.
- Убирайся. У меня так и играет всё шлёпнуть тебя прямо сейчас. Но в память о братьях твоих, что честно сражались, и о былой дружбе, дам тебе уйти. На глаза мне больше не попадайся, а то будет худо. Пшёл вон.
- Эх. Не мы такие, жизнь такая, - понуро ответил Коршунов и исчез в ночи.

(К рассказу это почти не относится, но, чтобы поставить точку, расскажу. Коршунов пошёл к знакомым с той же просьбой. Они его и выдали. Был суд. За службу в полиции и прочие грехи он получил десятку плюс три по рогам. Дом конфисковали. Весь срок он не отсидел, по амнистии вышел раньше. В конце 50-х он вернулся в село и стал работать трактористом в колхозе.)

- Что мне с этим делать? - спросил мой дед у отца. - Как вспомню бабушку, Галю, Эдика, и всех остальных, сердце горит. Я должен что-то предпринять.
- Ты должен жить. Жить и помнить о них. Это и будет наша победа. С мерзавцами власть посчитается, на то она и власть. А у тебя свадьба на носу.

После женитьбы дед уехал обратно служить в далёкий Уссурийск и в родное село вернулся лишь через несколько лет, всё недосуг было. В 47-м пытался в академию поступить, в 48-м бабушка была беременна, в 49-м моя мать только родилась, так что попал он обратно в Журавичи лишь в 50-м.

Ожило село, людьми пополнилось. Почти все отстроились. Послевоенной голодухи уже не было (впрочем, в Белоруссии всегда бульба с огорода спасала). Жизнь пошла своим чередом. Как и прежде пацаны купались в реке, девчонки вязали венки из одуванчиков, ходил по утрам пастух, собирая коров на выпас, и по субботам в клубе крутили кино. Только вот когда собирали ландыши, грибы, и землянику, на окраину Больничного леса старались не заходить.

"Вроде всё как всегда, снова небо, опять голубое. Тот же лес, тот же воздух, и та же вода...", но вот на душе у деда было как то муторно. Нет, конечное дело, навестить село, сестёр, которые к тому времени уже повыходили замуж, посмотреть на племяшей и внучку родителям показать было очень приятно и радостно. Только казалось, про страшные дела, что творились совсем недавно, все или позабыли или упорно делают вид, что не хотят вспоминать.

А так отпуск проходил очень хорошо. Отдыхал, помогал по хозяйству родителям, и с удовольствием нянчился с племянниками и моей мамой, ведь служба в Советской Армии далеко не сахар, времени на игры с ребёнком бывало не хватало. Всё замечательно, если бы не сны. Теперь, помимо всего прочего, ночами снилась бабушка, двое дядьёв, двое тётушек, и 5 двоюродных. Казалось, они старались ему что-то сказать, что-то важное, а он всё силился понять их слова.

В один день осенила мысль, и он отправился в сельсовет. Там работало немало знакомых, в том числе бывший квартирант родителей, Цулыгин, который когда-то, в 1941-м, и убедил моих прадеда и прабабушку эвакуироваться. Сам он, во время Войны был в партизанском отряде.
- Я тут подумал, - смущаясь сказал дед. - Ты же знаешь, сколько в нашем селе аидов и цыган убили. Давай памятник поставим. Чтобы помнили.
- Идея неплохая, - ответил ему Цулыгин. - Сейчас, правда, самая горячая пора. Осенью, когда всё подутихнет, обмозгуем, сделаем всё по-людски.

В 51-м семейство снова поехало в отпуск в Журавичи. Отпуск, можно сказать, проходил так же как и в прошлый раз. И снова дед пришёл в сельсовет.
- Как там насчёт памятника? - поинтересовался он.
- Видишь ли, - убедившись что их никто не слышит, пряча взгляд, ответил Цулыгин, - Момент сейчас не совсем правильный. Вся страна ведёт борьбу с агентами Джойнта. Ты пойми, памятник сейчас как бы ни к месту.
- А когда будет к месту?
- Посмотрим. - уклонился от прямого ответа он. - Ты это. Как его. С такими разговорами, особо ни к кому не подходи. Я то всё понимаю, но с другими будь поосторожнее. Сейчас время такое, сложное.

Время и впрямь стало сложное. В пылу борьбы с безродными космополитами, в армии начали копать личные дела, в итоге дедова пятая графа оказалась не совсем та, и его турнули из СА, так и не дав дослужить всего два года до пенсии. В 1953-м семья вернулась в Белоруссию, правда поехали не в Журавичи, а в другое место.

Надо было строить новую жизнь, погоны остались в прошлом. Работа, садик, магазин, школа, вторая дочка. Обыкновенная жизнь обыкновенного человека, с самыми обыкновенными заботами. Но вот сны, они продолжали беспокоить, когда чаще, когда реже, но вот уходить не желали.

В родное село стали ездить почти каждое лето. И каждый раз терзала мысль о том, что сотни людей погибли страшной смертью, а о них не то что не говорят, даже таблички нету. У деда крепко засела мысль, надо чтобы всё-таки памятник поставили, ведь времена, кажется, поменялись.

И он начал ходить с просьбами и писать письма. В райком, в обком, в сельсовет, в местную газету, и т.д. Регулярно и постоянно. Нет, он, конечно, не был подвижником. Естественно, он не посвящал всю жизнь и силы одной цели. Работа школьного учителя, далеко не легка, и если подходить к делу с душой, то требует немало времени. Да и повседневные семейные заботы никто не отменял. И всё же, когда была возможность и время, писал письмо за письмом в разные инстанции и изредка ходил на приёмы к важным и не важным чинушам.

Возможно, будь он крупным учёным, артистом, музыкантом, певцом, или ещё кем-либо, то его бы услышали. Но он был скромный учитель математики, а голоса простых людей редко доходит то ушей власть имущих. Проходил год за годом, письма не находили ответа, приёмы не давали пользы, и даже в тех же Журавичах о событиях 1941-го почти забыли. Кто постарше, многие умерли, разъехались, или просто, не желали прошлое ворошить. А для многих кто помладше, дела лет давно минувших особого интереса не представляли.

Хотя, безусловно, о Войне помнили, не смотря на то, что День Победы был обыкновенный рабочий день. Иногда проводились митинги, говорились правильные речи, но о никаких парадах с бряцаньем оружия и разгоном облаков даже речи не шло. Бывали и съезды ветеранов, дед и сам несколько раз ездил в Смоленск на такие.

На государственном уровне слагались поэмы о героизме советских солдат, ставились монументы, и снимались кино. Чем больше проходило времени, тем больше становилось героев, а вот о погибших за то что у них была неправильная национальность, практически никто и не вспоминал. Фильмы дед смотрел, книги читал, на встречи ездил и... продолжал просить о памятнике в родном селе. Когда он навещал Журавичи летом, некоторые даже хихикали ему вслед (в глаза опасались - задевать напрямую ШИСБровца, хотя и бывшего, было небезопасно). Наверное, его последний бой - бой за памятник - уже нужен был ему самому, ведь в его глазах это было правильно.

Правду говорят, чудеса редко, но случаются. В 1965-м памятник всё-таки поставили. Может к юбилею Победы, может просто время пришло, может кто-то важный разнарядку сверху дал, кто теперь скажет. Ясное дело, это не было нечто огромное и величественное. Унылый серый бетонный обелиск метра 2.5 высотой и несколько уклончивой надписью "Советским Гражданам, расстрелянным немецко-фашистскими захватчиками в годы Великой Отечественной Войны" Это было не совсем то, о чём мечтал дед, без имён, без описания событий, без речей, но главное всё же сбылось. Теперь было нечто, что будет стоять как память для живых о тех, кого нет, и вечный укор тем, кто творил зло. Будет место, куда можно принести букет цветов или положить камешек.

Конечно, я не могу утверждать, что памятник появился именно благодаря его усилиям, но мне хочется верить, что и его толика трудов в этом была. Я видел этот мемориал лет 30 назад, когда был младшеклассником. Не знаю почему, но он мне ярко запомнился. С тех пор, во время разных поездок я побывал в нескольких белорусских деревнях, и нигде подобных памятников не видел. Надеюсь, что они есть. Может, я просто в неправильные деревни заезжал.

Удивительное дело, но после того как обелиск поставили, плохие сны стали сниться деду намного реже, а вскоре почти ушли. В 2015-м в Журавичах поставили новый памятник. Красивый, из красного мрамора, с белыми буквами, со всеми грамотными словами. Хороший памятник. Наверное совпадение, но в том же году деда снова начали одолевать сны, которые он не видел почти 50 лет. Сны, это штука сложная, как их понять???

Вот собственно и всё. Закончу рассказ знаменитым изречением, автора которого я не знаю. Дед никогда не говорил эту фразу, но мне кажется, он ею жил.

"Не бойся врагов - в худшем случае они лишь могут тебя убить. Не бойся друзей - в худшем случае они лишь могут тебя предать. Но бойся равнодушных - они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существует на земле предательства и убийства."

7

Давно чесались руки рассказать, как я был членом участковой избирательной комиссии по выборам депутатов Верховного Совета СССР. Или какого-то другого Совета, не помню, может, районного или областного. В любом случае, выборы в СССР — это явление, которое стоит вспомнить, как пример абсолютной победы формы над содержанием, процедуры над здравым смыслом!
Начинался день выборов рано, ведь участки открывались в шесть утра, а члены УИК должны были к этому времени разложить бюллетени, достав их из сейфа, который всю ночь караулил участковый (это ж такая великая ценность!). Ещё надо было опечатать сургучом урны для голосования — основную и маленькие переносные. Увидев газету, которую я собирался зажечь, пожарный строгим голосом прочитал мне лекцию о том, что открытый огонь на участке запрещён, и сургуч надо плавить в ковшике на плитке с закрытой спиралью! Выполнив свой долг, огнеборец удалился, чтобы не мешать мне осуществлять подготовку к всенародному волеизъявлению, пусть и запрещённым способом.
Поскольку участок располагался в профтехучилище, главным человеком для нас в этот день был училищный парторг Анатолий Васильевич. Что интересно, ни председателем, ни членом комиссии он не был, тем не менее именно с ним мы согласовывали каждый шаг — так проявлялась руководящая роль партии!
Ровно в шесть утра окрестности огласились бодрыми советскими песнями из хриплого репродуктора. Избиратели, конечно, ещё спали крепким сном, воскресенье же! До десяти утра пришло проголосовать несколько чудиков. Основной избиратель шёл после десяти, когда начиналась выездная торговля — открывались лотки промтоварного и продуктового магазинов. Оба магазина были наши, сельские, но ассортимент товаров в этот день сильно отличался, был даже такой деликатес, как вафельный торт «Сюрприз»! Избиратели приходили празднично одетые, особенно дамы (в деревне не так много поводов выгулять выходную одежду) и сразу занимали очередь к лоткам. Мы, члены комиссии, ходили вдоль очереди, и напоминали, чтобы, отоварившись, земляки не забыли выполнить гражданский долг, что нередко случалось.
В помещении для голосования стояли столы, собственно, как и сейчас, вот только никакие документы предъявлять не требовалось: достаточно было назвать адрес и фамилию, член УИК находил избирателя в списке, писал напротив слово «да» и выдавал избирательный бюллетень. Можно было проголосовать за жену, друга, соседа — это только приветствовалось.
Случались казусы. Член УИК спрашивал избирателя: «А что-то ваша соседка не приходит голосовать?». «Мария Ивановна? — удивлялся избиратель. — Так она померла три года назад!». Дело в том, что списки избирателей должны были заблаговременно выверить агитаторы, пройдя по адресам, но те к своей общественной нагрузке относились более чем прохладно, и таких мёртвых душ в списках хватало. Надо бы составить акт, но это муторно и в невыгодном свете представляет УИК, поэтому Марии Ивановне просто писали «да» в надежде, что уж к следующим-то выборам всё будет исправлено. Вероятность этого была небольшой, и несчастной Марии Ивановне светила перспектива ещё не раз исполнить гражданский долг.
Получив бюллетень, избиратель шёл к избирательной урне, и опускал его туда. Приходилось напоминать избирателям, что сначала надо зайти в кабинку для голосования! В кабине были карандаш или ручка, хотя никаких отметок в бюллетене делать не полагалось, кандидат, разумеется, был один, представитель «нерушимого блока коммунистов и беспартийных». Спросите, зачем тогда кабинки, зачем ручки? Тогда такие вопросы просто не приходили никому в голову. Так должно быть!
У меня было ответственное поручение: каждый час я звонил в райисполком и сообщал данные по явке избирателей. Соответствующую цифру я брал из таблички, которую мне вручил ещё накануне Анатолий Васильевич. Звоню: «Алло, это участок такой-то, на 12.00 явка 45%!». Человек на том конце провода шуршит бумагой, находит мой участок, сверяет с таблицей. «Да, правильно, 45%!».
В час торговля заканчивается и поток избирателей стремительно хиреет. В три часа наступает полная тишина. «Пора ехать с выносной урной», — говорит Анатолий Васильевич. На машине, выделенной училищем, объезжаем избирателей, напротив фамилий которых не стоит «да». Кто-то забыл про выборы, большинства просто нет дома — выходной день, уехали по делам. Зато старички и старушки нас ждут, для них это целое событие, — урну привезли!
Остаток дня проходит в сонной дремоте: избирателей практически нет, но закрывать участок нельзя, окончание голосования — 22.00! Наконец, заветное пиканье. Наступает важный момент: процентов сорок избирателей не пришли, и не были найдены при выезде. Опять главный здесь Анатолий Васильевич. Он обдумывает каждую фамилию, затем даёт команду — ставить «да» или не стоит. На территории участка живут несколько потенциальных скандалистов, за них голосовать нельзя, могут поднять шум. В УК РСФСР предусмотрена ответственность за фальсификацию выборов вплоть до уголовной!!! Анатолий Васильевич всех скандалистов знает.
Но вот нужные «да» проставлены, явка достигла заветной цифры, которая является заключительной в моей таблице, и которая на следующий день будет во всех газетах. Но работа комиссии не окончена. Мы открываем урны, пересчитываем бюллетени. На некоторых несознательные граждане ухитрились сделать пометки, иногда нецензурные. Такие бюллетени ликвидируются. Затем из толстой пачки запасных бюллетеней (их больше, чем достаточно) добавляется нужное количество, чтобы бюллетени и «да» совпадали — в ТИКе всё строго проверяется! Заполняются протоколы, бюллетени тщательно запечатываются, процедура очень строгая. Если хоть что-то не так, ТИК вернёт документы на доработку, а банкет нельзя начинать, пока председатель УИК не вернётся с успехом. И вот — ура! — у нас приняли документы, часа в два ночи мы наконец садимся за столы отведать деликатесов, приготовленных в училищной столовой. Алкоголь приобретён отдельно на деньги, выделенные райисполкомом для изготовления кабин. Сами кабины изготовил училищный плотник в рамках должностных обязанностей. Пожарный оглядывает стол, и грустно говорит: «Ошибся я, надо было в совхоз идти, там стол гораздо богаче». Примерно в шесть утра я возвращаюсь домой и ложусь спать. Это понедельник, но у меня заслуженный отгул. Других вознаграждений за работу в комиссии не полагалось, разве что осознание причастности к великому делу народовластия, САМОГО ПРОГРЕССИВНОГО В ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!!!

8

Только что минуло 23-е февраля. В этот день моему дедушке исполнилось бы 97 лет. Я думал в память о нём 23-его и забросить эту историю, которую он мне рассказал чуть более года назад, но к сожалению не успел. Посему делюсь сейчас. Напишу от первого лица, как он рассказывал. Будет длинно, извините.

Возвращение "Домой"

Эпиграф - "Шар земной мы вращаем локтями, от себя, от себя." (В.С. Высоцкий)

"К концу января 1944-го я уже был почти здоров. Лопатка и плечо правда ещё ныли, тем более, что осколки так все и не достали. Но рана затянулась, хоть и зашили её абы как, ты же сам видел. (Пояснение - в госпитале деду рану зашили очень плохо. Между лопаткой и плечом образовалась впадина размером с детский кулак). В больничке до смерти надоело, и так уже три месяца провалялся.

Начали документы на выписку готовить. Оказалось что пишет их врач, симпатичная такая девушка, Лида. Так получилось, что пока я в госпитале был, мы познакомились. Кстати землячка, тоже родом из Белорусии. Нет, никакого романа и близко не было, просто подружились, разговаривали о том, о сём.

Начала документы писать и спрашивает меня:
- Ранение у тебя тяжёлое было. Давай я напишу, что к прохождению дальнейшей службы ты не годен. Комиссуют тебя.
- Да ты что? - говорю. - Все воюют, а я в тылу отсиживаться буду. Пиши, "годен без ограничений".
- Миша, - уговаривает меня, а сама чуть не плачет, - ну зачем тебе на фронт переться? Тебе что, больше всех надо? Ты же уже 2.5 года воюешь, мало тебе что ли? Или наград ищешь? Так у тебя орден уже имеется. Сам знаешь, пошлют к чёрту в пекло, пропадёшь ни за грош. Давай хотя бы напишу, что "ограниченно годен", в армии останешься, но на фронт не попадёшь.
- Нет, - твердил я, - пиши "годен". Я на фронт хочу.
Препирались мы с ней долго. В конце концов она и написала как я просил.
- Вот упрямый баран, - в сердцах сказала. - Ты уж не забывай, черкни весточку мне хоть иногда, что да как.
Кстати, мы с ней действительно переписывались, даже после войны. Она даже ко мне на Дальний Восток приехать собиралась в 1946-м. Ну, а когда на бабушке женился, я писать перестал...

Я теперь думаю нередко, чего я упорствовал? Ведь не мальчик уже, знал, что ни хрена на войне хорошего нет. И убить могут ни за понюх табаку. Наверное, воспитывали нас тогда по другому. Как там в песне поётся "Жила бы страна родная, и нету других забот." Вся жизнь, может быть, пошла бы по-другому.

На формировании подфартило. Я вообще везучий - что есть, то есть. Там майор какой-то сидел, на меня посмотрел, на документы. Говорит:
- Вы, товарищ лейтенант, на фронте давно, с 41-го?
- Так точно, - отвечаю.
- И сейчас прямо из госпиталя?
- Так точно, - повторяю.
- Значит так. Вижу, что вы на фронт хотите, но он от вас никуда не денется. Сейчас остро нужны офицеры для маршевых рот. Пополнение большое, а опытного младшего комсостава мало. Примите маршевую роту.
Куда деваться? Принял.

Для чего маршевые роты нужны, спрашиваешь? Видишь ли, солдат после учебки или госпиталя не сразу на фронт посылали. Обычно собирали в таких подразделениях, чтобы хоть какое слаживание произошло. Формировали роты и давали пару месяцев, чтобы солдаты друг к другу притёрлись, да и командиры к солдатам пригляделись.

Состав разный, конечно. Попадались и опытные бойцы, обычно после госпиталей. Их командирами отделений ставили. Но у меня таких было мало, в основном совсем мальчишки, прямо из учебки. Мелюзга, лет им по 17, реже 18, все 26-го года рождения. У них ещё молоко на губах не обсохло, а их на фронт. Думалось - обеднела земля мужиком, совсем молодняк в армию берут.

Я им, наверное, стариком казался, ведь мне уже целых 22 года было. Да и я сам себя так чувствовал, ведь с июня 41-го на войне. А опыт - это не шутка. Вижу, что задору цыплячьего в пополнении много, но понимаю - это не солдаты. Разве за 3 месяца учебки солдата можно сделать? Да ни в жизнь. Их, по-хорошему, ещё бы с полгодика учить надо, да кто же столько времени даст? Войне люди нужны. Осознаю, что с такой подготовкой на первом же задании половина этих мальцов поляжет. Надо хоть как-то их поднатаскать.

Гонял я их нещадно, и днём и ночью. Вижу, что им тяжело, но по мне - только так и надо, ведь лишь мёртвые не потеют. Бег и стрельба это хорошо, но ещё важнее сапёру - правильно ползать, ведь часто задания ночью. От своих, по нейтралке, и до колючки. С каждого отделения - проход 10 метров. Умри, но сделай. Туда и обратно ползком, думаешь легко?

Но главное для сапёра - это минное дело. Тут я им продыху не давал, ведь хитростей десятки, если не сотни. Это же не только мину поставить и снять. Её ещё и обнаружить надо, а немцы-хитрецы своё дело туго знали. А как проволоку правильно резать? Как проход обозначить? Как снаряжение упаковать, чтобы оно ночью, пока по нейтралке ползёшь, не загремело? Тут каждая мелочь жизнь спасти может. И погубить тоже.

Мне сейчас 95. Часто думаю, сколько из них до Победы дотянуло. Может, до сих пор ещё и жив кто из тех мальчишек, что я учил. Они же меня на пяток лет моложе. Как мыслишь?

Впрочем, особо покомандовать мне ими и не пришлось, всего пару месяцев. Прибыл с пополнением на 2-й Белорусский фронт в самом конце марта 1944-го. Тут в штаб меня вызывают и приказывают роту сдать. Ладно, а делать-то что? Вот тут и огорошили меня по настоящему.

Оказывается, немцы назад откатились, но минных полей оставили за собой множество. Надо очистить, ведь земля стонет, ухода просит. А... не поймёшь ты всё равно, ты же в деревне не жил, не знаешь, что такое поле и луг. Плюс много маленьких мостов разрушено, надо восстановить. Дают мне 4 сержанта, отделение солдат, и ... целый взвод девок. Лет им от семнадцати до двадцати. Комсомолки, доброволки. Я аж ахнул:
- Товарищ подполковник, а что мне с ними делать? Они хоть мины живьём видели? Топор или пилу в руках держат умеют?
- Они через училище прошли. Остальному на месте обучите. Предупреждаем сразу, бдить зорко - за потери будете отвечать по всей строгости.

Вот это поворот. Тут самая страда и настала. И откуда этих соплюх понабрали? Тут с пацанами-желторотиками проблем не оберёшься, а это девчонки-малолетки. Не забрели бы куда, не обидел бы их кто.

В первую очередь, на минные поля строго-настрого запретил им заходить. Все мины я, сержанты и солдаты снимали. Им лишь обезвреженные мины относить дозволил. А когда мосты строили, поручил им доски, брёвна, да инструменты таскать. Приказал - в воду ни ногой. В апреле же вода ледяная, простудят там себе что.

Ох и намучился я с ними! Они же, дуры, инициативные, всё лезут куда не надо, за ними глаз да глаз. Всё им хиханьки да хаханьки. Не понимают, курицы, что коли мина рванёт, ахнуть не успеют, как их кишки на деревьях окажутся. Думал, совсем с ума сойду, хорошо, что сержанты толковые попались, помогали. Мужики, всем лет за 30, у самих дети чуть помладше есть. Надо признать, старались девчонки, хотя с большинства от них проку как свинью стричь - визгу много, шерсти мало.

Но тут-то и случай один произошёл. Девки-девками, а службу нести надо. С них толку на копейку, значить всем остальным работать много надо. Так вот, был один солдат у меня. Имя не припомню сейчас даже, мы ему кличку "Бык" дали, ибо росту он был огромного и силы немерянной. Но лентяй и волынщик, каких сроду не видал. Всё стонал да жаловался. Гоняли его, конечно, и я, и сержанты, но не так чтобы уж намного больше других. Уж коли так его природа силой наградила, грех не использовать.

Так что стервец учинил. Надыбал взрыватель, к пальцу привязал. Когда мостик восстанавливали, чем-то тюкнул. Бахнуло, два пальца оторвало, кровь хлещет. Девки с испуга орут, он тоже. Не знаю, на что он рассчитывал - ведь и дураку ясно, что самострел. А за это по головке не погладят. Такая злоба взяла - вот сукин сын, девки стараются, из жил лезут, а на нём пахать можно, и вот что учудил.

Перевязали его, конечно. Из особого отдела приехали, опросили. Рапорт приказали написать. Впрочем, особисты и без меня своё дело знали, сразу самострел увидели. Быка увезли. Не знаю, что с ним стало, думаю, шлёпнули его, в то время с такими строго было.

Для морального духа подразделения такие случаи - это очень плохо. Девки мои скисли, да и мужики хмурые стали. Дрянное дело. У самого на душе кошки скребут, вроде бы всё правильно, а не по себе. Главное, гнетёт что я в тылу баклуши бью, пока остальные воюют. Умом, конечно, понимаю, что дело нужное делаю, а всё равно муторно.

Но я, как я и говорил, везучий. Прошла неделька, потеплело, май настал. Разминируем поле одно, а через дорогу ещё поле, его другие солдаты разминируют. С ними лейтенант. Разговорились:
- С какой части? - спрашиваю.
- Первая ШИСБр. - отвечает.
- Так и я там служил до ранения. Надо же где довелось свидеться. А где штаб ваш? - обрадовался я.
- Тут недалеко, километров 10. - рассказал, как добраться.

С делом закончили, и я туда ранним вечером направился. Деревенька полусожжённая, спросил у бойцов, где командование. Захожу в хату - и нате-здрасте, Ицик Ингерман, замначштаба батальона. Не скажу, что мы дружили, он вообще меня намного старше, да штабных мы не сильно жаловали, но тут обнял как родного. Тут на шум и комбат вышел, и другие офицеры.
- Ты какими судьбами? - расспрашивают.
- Да вот после ранения. В госпитале отлежался. В маршевой роте был, сейчас разминированием занимаюсь.
- Так давай к нам. Сам знаешь, как взводные нужны.
- Да я бы с радостью. А как это устроить?
- За это не беспокойся. Сам поеду за тебя просить. - говорит комбат.
- В какую роту попаду?
- Да в твою же, третью.
- Вот здорово. К Юре Оккерту (Юрий Васильевич Оккерт - имя подлинное).
Тут мужики нахмурились.
- Нет его больше. В том бою, тебя ночью ранило, а утром он погиб.

Расстроился я жутко. Такой хороший ротный, каких поискать. Кстати, как и я, из под Ленинграда призывался. Я потом как-то пытался семью его разыскать, да не вышло. Не судьба, видно.

- А Вася и Коля как (Василий Александрович Зайцев и Николай Григорьевич Куприянюк - имена подлинные).
- Что им сделается? Как заговоренные. Коля после ранения вернулся, а Ваську пули боятся.
Тут комбат ухмыльнулся:
- Кстати, сюрприз для тебя имеется. Орден на тебя пришёл, уже полгода дожидается. Сейчас в штаб бригады ординарец сбегает, принесёт.

Вот это сюрприз так сюрприз. Оказывается, когда меня на той проклятой высоте 199.0 ранило, и меня в госпиталь увезли, комбат про меня не забыл. К Ордену Отечественной Войны II степени представил.

Ординарец вернулся скоро. Ну, как положено, орден в стакан водки положили. Выпил, разомлел. Так тепло стало на душе.

Рано утречком поехал с комбатом к своему командованию. Они меня отпускать не хотели, подполковник сначала кричал и грозился. Потом уговаривал, даже медаль выправить обещал. Но я намертво стоял, хочу к своим, и всё тут. Плюс мой комбат рядом, а он и мёртвого уговорить может. Отпустили наконец.

С девочками и солдатами попрощался и в свою бригаду уехал. Как раз на 9-ое мая попал.

Своя бригада (1-я ШИСБр), свой 3-й батальон, своя 3-ая рота. Даже взвод свой, тоже 3-й. Ротный другой, правда, но друзья-взводные те же. А Вася и Коля - мужики надёжные, я вместе с ними с 42-го. Они в тяжёлый час не подведут.

Душа пела, я снова на фронте. Снова со своими. Вместе большое дело делаем, будем Белоруссию освобождать. А до милой Гомельщины почти рукой подать.

Вернулся в свою часть. Можно смело сказать - ДОМОЙ вернулся."

9

В одной конторе работники слишком много времени проводили в туалетах. Руководство решало что делать. Работа простаивала, но ограничивать и следить за каждым походом сотрудника в сортир муторно, да и выглядит как-то по драконовски.

В итоге босс принял гениальное решение, сократившее пребывание в туалетах вдвое. В сортир по-прежнему можно ходить без ограничений, но... стало запрещено брать с собой телефон.

10

Порвана рубашка, подбит глаз, зуб шатается, ну и еще там по мелочам.. Я считаю, что неплохо отделался, все могло быть и хуже, все же не семнадцатилетние отморозки, а в принципе не злые сорока-сорокапятилетние мужики отделали.
 В воскресный полдень выяснилось, что в холодильнике нет молока и к ужину почти не осталось хлеба. Подумав, что неплохо бы прогуляться и прикинув, что если к этому купить пару пива, то вообще все будет прекрасно, вызвался сходить в ближайший магазин. Ну что сказать?Сходил, блин, за хлебушком....
 Не успел я отойти от дома, как встретил невесть откуда взявшегося Сережу, старого знакомого, которого не видел вот уже более десяти лет. Не припомню, чтобы мы были друзьями, но было ощущение, что все эти годы он только и ждал эту встречу. Он так искренне радовался и так настойчиво предлагал  пойти обмыть это событие, что я подумал и согласился, спешить некуда и пиво так или иначе собирался выпить, так почему бы и не выпить с ним.
 Неподалеку от дома есть летнее кафе, несколько столиков на улицу вынесено под навес, вот один из этих столиков мы и заняли. Заказали по паре чешского пива, сидим общаемся. Напротив нас за таким же столиком сидела компания из четверых мужиков, они там праздновали что-то-шашлык ели, вином запивали, иногда они смеялись громко, но в целом тихо сидели, о своем разговаривали. Ну и вот... в какой-то момент, до этого спокойный Сережа, черт его дери, говорит мне, что эти четверо уродов (которых до этого он не встречал) смеются над нами, а он весь из себя такой брутальный, что спускать им насмешки не собирается. Не успеваю я опомниться, объяснить, что они даже в сторону нашу не смотрели, как этот неадекватный  кретин походит к соседнему столику и без всяких переговоров нехило так бьет в голову кулаком первому попавшемуся мужику, тот ошалев от неожиданности падает вместе со стулом на спину.
 Недоумок Сережа кричит мне - "беги" и с быстротой хорошего спринтера растворяется за горизонтом (счет кстати неоплачен). Собственно за ним никто и не собирался гнаться. Зачем? Я ведь весь такой красивый оставался... На мое - "Мужики, вы ведь понимаете, что я не причем!", они ответили, что все прекрасно понимают и ничего личного нет, они просто не местные и друга моего искать долго и муторно, а у меня как не крути шансов его встретить намного больше, так вот они как бы просто передадут ему сообщения через меня... Передали мать его.... даже не сообщение, а целую посылку с люлями.
 Вот сижу дома, думаю, что выходной день прожит не зря - молоко купил с хлебушком, знакомого старого встретил, пивка попил, люлей отхватил. А ведь мог с друзьями накануне на рыбалку уехать и весь праздник пропустить. Повезло можно сказать.Только три вопроса тревожат - когда ребра перестанут болеть, перестанет ли зуб шататься и самый главный - где найти этого гадского Сережу, посылку передать.

11

Моему деду 67 лет.
У него ясная голова и золотые руки.
Он из поколения советских людей, поэтому всякой новомодной техникой не пользуется.
Мобильный телефон у него простейший (Nokia 5110, ЕВПОЧЯ), а компьютера нет совсем.
Последнее не совсем верно: после надцатого объяснения, что значит «загуглить», ему был подарен старый (по меркам современной техники) ноутбук и показаны основные приёмы работы, что было тут же тщательно законспек­ти­ро­ва­но в общей тетради.

Через пару месяцев спрашиваю: как там компьютер?
 — Я на нём эскизы (чертежи всяких хозяйственных поделок) делаю, — говорит — Очень удобно, сидя в кресле.

Ого!
Что дед освоит, например, чтение и интернет, никто не сомневался.
Но CAD (самостоятельно!) — это внезапно. Особенно на тачпаде (в кресле же).

Во время очередного визита в гости к деду довелось наблюдать, как он чертит свои эскизы.
Оказалось, очень просто: садится в кресло, кладёт ноут на колени, на его крышку (закрытую) сверху — лист бумаги, и чертит вручную! :)))

Потому что в каде возиться долго и муторно, от руки же — несколько минут.
А вы и дальше продолжайте кликать. ;)

12

Недавно был в Берлине. Вечером зашел в бар, не в «Элефант», как Штирлиц, но чем-то похожий. Сижу пью кофе. А у стойки три молодых и очень пьяных немца. Один все время что-то громко вскрикивал и порядком мне надоел.
Я допил кофе, поднялся. Когда проходил мимо стойки, молодой горлопан чуть задержал меня, похлопал по плечу, как бы приглашая участвовать в их веселье. Я усмехнулся и покачал головой. Парень спросил: «Дойч?» («Немец?»). Я ответил: «Найн. Русиш». Парень вдруг притих и чуть ли не вжал голову в плечи. Я удалился. Не скрою, с торжествующей улыбкой: был доволен произведенным эффектом. РУСИШ, ага.

А русский я до самых недр. Образцовый русский. Поскреби меня — найдешь татарина, это с папиной стороны, с маминой есть украинцы — куда без них? — и где-то притаилась загадочная литовская прабабушка. Короче, правильная русская ДНК. Густая и наваристая как борщ.

И весь мой набор хромосом, а в придачу к нему набор луговых вятских трав, соленых рыжиков, березовых веников, маминых колыбельных, трех томов Чехова в зеленой обложке, чукотской красной икры, матерка тети Зины из деревни Брыкино, мятых писем отца, декабрьских звезд из снежного детства, комедий Гайдая, простыней на веревках в люблинском дворе, визгов Хрюши, грустных скрипок Чайковского, голосов из кухонного радио, запаха карболки в поезде «Москва-Липецк», прозрачных настоек Ивана Петровича — весь этот набор сотворил из меня человека такой широты да такой глубины, что заглянуть страшно, как в монастырский колодец.

И нет никакой оригинальности именно во мне, я самый что ни на есть типичный русский. Загадочный, задумчивый и опасный. Созерцатель. Достоевский в «Братьях Карамазовых» писал о таком типичном созерцателе, что «может, вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит все и уйдет в Иерусалим скитаться и спасаться, а может, и село родное вдруг спалит, а может быть, случится и то и другое вместе».

Быть русским — это быть растерзанным. Расхристанным. Распахнутым. Одна нога в Карелии, другая на Камчатке. Одной рукой брать все, что плохо лежит, другой — тут же отдавать первому встречному жулику. Одним глазом на икону дивиться, другим — на новости Первого канала.

И не может русский копаться спокойно в своем огороде или сидеть на кухне в родной хрущобе — нет, он не просто сидит и копается, он при этом окидывает взглядом половину планеты, он так привык. Он мыслит колоссальными пространствами, каждый русский — геополитик. Дай русскому волю, он чесночную грядку сделает от Перми до Парижа.

Какой-нибудь краснорожий фермер в Алабаме не знает точно, где находится Нью-Йорк, а русский знает даже, за сколько наша ракета долетит до Нью-Йорка. Зачем туда ракету посылать? Ну это вопрос второй, несущественный, мы на мелочи не размениваемся.

Теперь нас Сирия беспокоит. Может, у меня кран в ванной течет, но я сперва узнаю, что там в Сирии, а потом, если время останется, краном займусь. Сирия мне важнее родного крана.

Академик Павлов, великий наш физиолог, в 1918 году прочитал лекцию «О русском уме». Приговор был такой: русский ум — поверхностный, не привык наш человек долго что-то мусолить, неинтересно это ему. Впрочем, сам Павлов или современник его Менделеев вроде как опровергал это обвинение собственным опытом, но вообще схвачено верно.

Русскому надо успеть столько вокруг обмыслить, что жизни не хватит. Оттого и пьем много: каждая рюмка вроде как мир делает понятней. Мировые процессы ускоряет. Махнул рюмку — Чемберлена уже нет. Махнул другую — Рейган пролетел. Третью опрокинем — разберемся с Меркель. Не закусывая.

Лет двадцать назад были у меня две подружки-итальянки. Приехали из Миланского университета писать в Москве дипломы — что-то про нашу великую культуру. Постигать они ее начали быстро — через водку. Приезжают, скажем, ко мне в гости и сразу бутылку из сумки достают: «Мы знаем, как у вас принято». Ну и как русский пацан я в грязь лицом не ударял. Наливал по полной, опрокидывал: «Я покажу вам, как мы умеем!». Итальянки повизгивали: «Белиссимо!» — и смотрели на меня восхищенными глазами рафаэлевских Мадонн. Боже, сколько я с ними выпил! И ведь держался, ни разу не упал. Потому что понимал: позади Россия, отступать некуда. Потом еще помог одной диплом написать. Мы, русские, на все руки мастера, особенно с похмелья.

Больше всего русский ценит состояние дремотного сытого покоя. Чтоб холодец на столе, зарплата в срок, Ургант на экране. Если что идет не так, русский сердится. Но недолго. Русский всегда знает: завтра может быть хуже.

Пословицу про суму и тюрьму мог сочинить только наш народ. Моя мама всю жизнь складывала в буфете на кухне банки с тушенкой — «на черный день». Тот день так и не наступил, но ловлю себя на том, что в ближайшей «Пятерочке» уже останавливаюсь около полок с тушенкой. Смотрю на банки задумчиво. Словно хочу спросить их о чем-то, как полоумный чеховский Гаев. Но пока молчу. Пока не покупаю.

При первой возможности русский бежит за границу. Прочь от «свинцовых мерзостей». Тот же Пушкин всю жизнь рвался — не пустили. А Гоголь радовался как ребенок, пересекая границу России. Италию он обожал. Так и писал оттуда Жуковскому: «Она моя! Никто в мире ее не отнимет у меня! Я родился здесь. Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр — все это мне снилось. Я проснулся опять на родине...». А потом, когда русский напьется вина, насмотрится на барокко и наслушается органа, накупит барахла и сыра, просыпается в нем тоска.

Иностранцы с их лживыми улыбочками осточертели, пора тосковать. Тоска смутная, неясная. Не по снегу же и подлецам. А по чему тоскует? Ответа не даст ни Гоголь, ни Набоков, ни Сикорский, ни Тарковский. Русская тоска необъяснима и тревожна как колокольный звон, несущийся над холмами, как песня девушки в случайной электричке, как звук дрели от соседа. На родине тошно, за границей — муторно.

Быть русским — это жить между небом и омутом, между молотом и серпом.

Свою страну всякий русский ругает на чем свет стоит. У власти воры и мерзавцы, растащили все, что можно, верить некому, дороги ужасные, закона нет, будущего нет, сплошь окаянные дни, мертвые души, только в Волгу броситься с утеса! Сам проклинаю, слов не жалею. Но едва при мне иностранец или — хуже того — соотечественник, давно живущий не здесь, начнет про мою страну гадости говорить — тут я зверею как пьяный Есенин. Тут я готов прямо в морду. С размаху.

Это моя страна, и все ее грехи на мне. Если она дурна, значит, я тоже не подарочек. Но будем мучиться вместе. Без страданий — какой же на фиг я русский? А уехать отсюда — куда и зачем? Мне целый мир чужбина. Тут и помру. Гроб мне сделает пьяный мастер Безенчук, а в гроб пусть положат пару банок тушенки. На черный день. Ибо, возможно, «там» будет еще хуже.

© Алексей Беляков

13

Пока мне не стало интересно учиться (то есть курса этак до третьего), был я студентом так себе... прямо скажем – неважнецким. Можно даже сказать, плохим. Адекватнее выразиться не могу – ведь заметку эту могут и дамы прочитать.

Вот, например, выехали мы после второго курса на учебную практику в Белгородскую область – ну и начал я там сильно пьянствовать и безобразничать. Да ещё и окружающих в это дело активно вовлекал. В первые же часы так напился с комсоргом, что сорвал ответственное мероприятие – ему курсовое комсомольское собрание вести, а он спит. Наладил беспробудную пьянку-гулянку в нашей комнате. На линейку-планёрку выходил с коктейлем в руках, потягивал его через соломинку, здоровье с утра поправлял. В ответ на замечание – показал фигу начальнику практики, а затем и его заместителю. Да не просто показал – а совал в носы и долго вращал, поочерёдно давая им возможность обозреть её внимательно и с разных ракурсов. Самовольно объезжал местного жеребца. Ночью сорвал коллективное прослушивание соловья – с трудом подготовленную преподами акцию. Это ж его надо было выследить, не вспугнуть, потом вернуться, народ разбудить, поднять и привести туда затемно, и притом опять птичку не вспугнуть... – и вот, наконец-то, все расселись, замерли, дождались... И только он запел, как мне тут же некстати муторно стало. Моё-то соло вышло куда громче, и соловей навсегда удрал оттуда, ломая ветки. Ну, благодарный народ мои рулады послушал, за неимением соловья – да и обратно в лагерь пошёл по ночному лесу, досыпать.

Коллектив меня честно пытался перевоспитывать. Ну, не весь коллектив, а кроме собутыльников и собутыльниц, конечно. Изобретались тут всяческие воспитательные меры. Рисовали на меня в стенгазету обидные карикатуры, отчислением стращали, а при полевых работах старались подобрать мне в напарники мужиков серьёзных и положительных, способных показать хороший пример. Но я и на них влиял плохо. Помнится, назначили мне для сбора энтомологической коллекции в дальнем лесочке сотоварища – человека солидного, позитивного, уравновешенного. Был он намного взрослее нас, в армии отслужил, семья, дети, авторитет. Ну, поехали мы с утра на задание – да сначала решили зайти немного пивка попить, а то жарко. И тут вдруг оказалось, что напарник, зная уже, что я за человек-то, для налаживания рабочего контакта портвейном обстоятельно запасся. А я – водкой... Вернулись мы в лагерь поздней ночью, в страшном состоянии, спотыкаясь и падая, песни горланя, коллекции не собрали, оборудование всё потеряли. Ну, тут уж нас даже не ругали, только диву давались.

В общем, как только практика закончилась, начальник её лично отвёз меня на своей машине к вокзалу, засунул в вагон и, когда поезд тронулся – несмотря на безбожные времена, размашисто и широко перекрестился.

Но ведь что притом удивительно – учился я самым возмутительным образом хорошо. И это доставало товарищей моих куда больше, чем разные мои шумные и буйные гусарства. Вот, например, собралась как-то бригада наша сдавать самый злостный, самый ужасный зачёт по почвоведению. Больно уж преподша там суровая была, тройку получить у неё – за удачу считалось. Народ наш готовился всю неделю. Наконец, настал страшный час, все, значит, идут толпой на полусогнутых ногах на этот зачёт – а меня нет. Что такое? Зашли они по дороге за мной – а я о зачёте и не думаю вовсе. Да и вообще ни о чём думать не способен – на столе панимаш пятилитровая банка с пивом полупустая, одна бутылка водочная стоит, едва початая, две – уже пустые валяются, сижу за столом с двумя девчонками, песню похабную горланим.

Шибко осерчали тут мои одногруппники, схватили меня под руки, из-за стола выдернули и поволокли с собой. Идём-ка, говорят, такой-сякой, зачёт с нами сдавать, пусть на тебя во всей твоей красе посмотрят. А я уж совсем осоловел, даже куда тащат - не понимал, знай себе висел между ними, как куль с... мукой – ноги за дорогу цепляются, пузо голое, рубаха до подмышек закаталась, башка висит-болтается.

Однако же, по мере приближения к домику, где зачёт этот шёл, стало со мною что-то непонятное твориться. Ноги как-то подобрались, а потом и сами стали переступать. Глаза помаленьку прояснились, вот и проблеск сознания в них появился. Около крыльца распрямился, встал твёрдо, раздвинул несущих – что за зачёт? – спрашиваю. Ну тут народ даже поперхнулся. А я уже и конспект прошу. Ну, наши смеются – давай, давай, мол, вовремя спохватился, самое время поучить немного, уж заходить пора. Да там и списать-то невозможно, брат, всё на виду. Но взял я конспект, напрягся, побледнел, говорят, подобрался весь, аж осунулся – и первым пошёл. Умудрился выдрать из конспекта нужный лист. Написать сам бы ничего не смог – выдал этот листик за только что подготовленный ответ. Дыша в сторону, что-то пробубнил – и получил пятёрку.

Первую и единственную пятёрку по этому самому почвоведению на нашем курсе.

Вышел вон на крыльцо – и последние силы меня оставили. Так и рухнул малиновой рожей в соседний куст сирени, а ноги – на крыльце остались, на ступеньки задранными. И сию же секунду мёртвым сном заснул. Долго ли, коротко ли, народ с тройками выходит, переступает через эти ноги, спотыкается, слышит храп мой – и доброжелаааательно шипит себе под нос:
– Аааатлиииичнииик.... Ссссука!!!

Йэххх, были времена.

15

Как мы принтеры списывали.

Эпиграф: если ничего не помогает - прочтите, наконец, инструкцию.

Эх и казус у нас произошел! "Эльдорадо", продаем HP, многофункциональное устройство (МФУ). Недавно они появились, но, в общем то, освоили их быстро. И покупали их охотно. А что? Вполне логичная смена принтеру обыкновенному. Клиент просит проверить. Вообще то мы этого не делаем – муторно это, да и техника эта работает стабильно. Но этот уломал – уезжать ему что ли надо было. Технология такова:
1) Ставим дрова.
2) В процессе установки дрова предлагают подсоединить устройство к компу кабелем.
3) Устройство находится компом, и заканчивается установка дров.
Пошел процесс. Пункт 1 – ОК. Пункт 2 – ОК. Пункт 3 – УПС… Не находит комп устройство. Поменяли кабель. Мало ли. УПС не пропал. Что делать. Берем другой экземпляр. Подсоединяем. Ноль эффекта. Берем третий...
Для чистоты эксперимента сносим дровишки, перегружаемся, повторяем пункты 1-2. ОК. Потом - опять УПС. Так мы и не продали МФУ. А всю партию списали. Наш супервайзер удивился, попробовал сам, снова удивился и дал добро на списание всей партии. Он то больше руководил, чем техникой занимался. Поэтому мы не удивились, что он удивился. Списали. Все 14 штук. А ларчик просто открывался.
В инструкции в картинках есть такой момент: надо наклеить наклейку с надписями. Надписи отдельно идут, чтобы можно было использовать русский или английский. Или немецкий. Ессно, значения этому не придали – смысла это при проверке не имеет. Казалось бы. Сами дома приклеят. А теперь фишка! На этих наклейках пропечатан штрих код, с региональными настройками. И пока МФУ их не считает – УПС не исчезнет. Сейчас до сих пор HP, кажется, используют эту технологию. Можно и не приклевать, но наложить наклеечку надо обязательно. Так и лежали с тех пор эти ХэПэшки на складе. Жалко их. Выкинуть совесть не позволяла – все-таки нехилая сумма. Да и новенькие, как ни крути. Фишку то мы скоро просекли, а вот ХэПэшки в продажу так и не поступили, вплоть до моего увольнения. Наверно, супервайзеру сложно признаться было, что он так вот неосмотрительно списал нормальный товар. По незнанию.
P. S. До сих пор интересно, что с ними стало. Грустного финала не хочется.
P. S. 2. Мораль - см. эпиграф.

16

Молодой человек наелся экстази и пошел на дискотеку прыгать.
Возвращается утром домой, ложится и слышит как органы шепчутся:
Сердце: я просто никакое, еле ворочаюсь...
Ноги: мышцы все растянуты, болят, суставы разбиты...
Печенка: плющит меня, колбасит, так муторно...
Селезенка: растрясли, отбили со всех сторон, эй, яйца, а вы-то как?
Яйца: а мы так классно оттянулись и оторвались!!!

17

Просыпается поручик Ржевский утром после пьянки, голова трещит,
на душе муторно. Входит денщик, приносит чай.
Поручик:
- Слышь, Петр, ты бы хоть какой каламбур рассказал, а то так тошно.
Денщик:
- Извольте-с:
Запас карман не трет,
И кушать он не просит,
Монах монашку не е...т,
А х..й в кармане носит!
Поручик:
- О, какой приятный каламбурчик! Я определенно должен его рассказать
сегодня на балу!
Вечером, заходя в зал, поручик громко объявляет:
- Дамы и господа! Я знаю превосходный каламбур!
Все:
- Расскажите, расскажите, поручик!
Ржевский:
- Одно плохо, дамы и господа, в каламбуре есть неприличные слова.
Одна дама говорит:
- А вы, поручик, замените их на "хи-хи - ха-ха".
Поручик:
- Превосходная мысль, мадам! Слушайте:
Запас карман не трет,
И кушать он не просит,
Монах монашку не хи-хи,
А х..й в кармане ха-ха-ха!