Шутки про переночевали - Свежие анекдоты

Результатов: 14

2

Солдаты и награды

Расскажу о трех наиболее необычных, на мой взгляд, случаях на ВОВ, о которых довелось узнать. Случаи почти независимы, их можно читать по одному в день.
СЛУЧАЙ 1. В составе группы студентов и недавних выпускников проехал в конце 70-х по боевому пути 96-ой гвардейской Иловайской дивизии, освобождавшей Донбасс, начав от Сталинграда. Встречаясь по пути с ее ветеранами, жившими там. Хотя дивизия изначально формировалась в Сибири, и мы уже пообщались с тамошними ветеранами, в ходе боев на Донбассе дивизия пополнялась местными, призываемыми через действовавшие в 1943 году на свежеосвобожденных землях полевые военкоматы. С несколькими так призванными довелось встретиться на Саур-Могиле и в Донецке. С Саур-Могилой у ветеранов были самые тяжелые воспоминания ввиду очень больших потерь при попытках овладения этой высотой. Но на фоне этих тяжелых воспоминаний двое из ветеранов раздельно, в разных встречах, настоятельно советовали нам побывать у еще одного их однополчанина, тоже живущего в Донецке, но на окраине, в частном секторе, маломобильного. По мнению этих двух ветеранов, их однополчанин явно несправедливо остался без наград, и наш визит к нему в какой-то мере поднимет его дух вниманием к нему, фактом, что о нем помнят.

Вот что поведали эти два ветерана. Они оба и третий, которого они нам советовали посетить, следовали колонной в составе одной роты по уже освобожденной территории Донбасса, в еще теплое летне-осеннее время. Командовал ротой старлей Корки, латыш ( В Сибири редко, но и сейчас можно встретить латышей, вроде потомков приехавших по начавшейся было Столыпинской реформе из Прибалтики и Беларуси. Может, и Корки был из них, но это лишь мое предположение). Этот Корки, по словам ветеранов, был прирожденный военный и по виду, и по личности. Форма на нем сидела, как влитая! И вот этот Корки ни с того, ни сего, на фоне благостного движения колонны по освобожденной территории, вдруг дает команду развернутъся из колонны в цепь. Только развернулись в цепь, как спереди из поля со злаками по ним ударил пулемет. Рота залегла, начала отстреливаться. В этой перестрелке того ветерана всего изрешетило пулями. Рота двинулась дальше без этого однополчанина. Но он остался жив и был через некоторое время у медиков. Но пока он попал к медикам, мародеры успели забрать у него документы. И вот он даже по прошествию более 30 лет так и не смог восстановить документы, и никаких наград не имеет. По словам ветеранов, если бы Корки не отдал приказ развернуться в цепь, потерь было бы гораздо больше. Не иначе как военной чуйкой, интуицией, они это решение комроты объяснить не могли. Одного из ветеранов я спросил, удалось ли кого-нибудь из этой ДРГ, открывшей по ним огонь, взять живьем? -Да какой там...-ответил ветеран, очень нехотя, понизив громкость и наморщив лицо, дескать, что за ерунду ты несешь. И через небольшую паузу, уже почти еле слышно добавил: "Штыками закололи..."

Добрались на трамвае и далее немного пешочком до дома ветерана. Штакетник, за ним инвалидский Запорожец, далее в глубину уходящий наклонно вниз въезд в гараж, дом. У появившейся во дворе женщины, видать, жены, узнаем, представившись, что в последнее время ветеран стал сильно побаливать, не очень хорошо себя чувствует. Видно было, что она за него переживает. Мы уже начали было извиняться, что не вовремя потревожили, но тут ветеран медленно вышел из дому на костылях. Если бы не костыли, назвал бы его мужчиной в расцвете сил. Красивое мужественное лицо, еще не испещренное морщинами. Вот что рассказал он. Он был к тому времени уже командиром отделения в этой роте. Вскоре после того, как рота залегла, убило пулеметчика с его отделения. Ротный кричит с другого конца: "Почему пулемет молчит?! Под трибунал отдам!" Когда дополз до пулемета, был уже ранен в руку. Тем не менее, дострелял оставшиеся в пулемете патроны. Для перезарядки надо было немного приподняться. Как только приподнялся, вражеский пулеметчик его как бы "побрил", всадив в поднявшийся бок еще 12 пуль. Пока лежал до появления медиков, мародеры его обчистили.
Нога с простреленного бока выглядела как бы усохшей. Мы сфотографировались с ним, поблагодарили и ушли. Фото его много лет я хранил, но, к сожалению, в "турбулентные" годы оно потерялось.

Может, его потомки или кто еще из сведущих дополнят дальнейшую судьбу этого ветерана, получившего в бою 13 ранений и не смогшего восстановить документы через более чем 30 лет после войны, несмотря на наличие как минимум двух живых свидетелей боя?
Следов комроты Корки (и как Коркис тоже искал) я пока в интернете не нашел.

СЛУЧАЙ 2. В той же дивизии некоторое время воевал Дубинда Павел Христофорович, старшина роты 293-го гвардейского стрелкового полка, первый из советских воинов, удостоенный звания Герой Советского Союза и одновременно полный кавалер ордена Славы. Всего за войну так награжденных было всего 4 человека. Слышал в те 70-е, что полный кавалер ордена Славы считается как герой.

Он жил в в 70-е уже на покое в том же небольшом селе, откуда ушел на войну, в живописных лиманах Днепровского залива. Только село к тому времени переименовали, в честь его и еще нескольких человек, в "Геройское". С этого небольшого села вышло аж 6 героев,- 4 Советского Союза и 2 Соцтруда. Википедия сообщает численность населения 670 чел. в 2001 году. В конце 70-х мне показалось, что там было с тысячу жителей. В любом случае, примерно каждый сотый или стопятидесятый житель села- герой. Ни одного объяснения этому явлению не встречал.
Когда мы приплыли после обеда теплым летним днем из Николаева в село, его дома не было, но кто-то из домашних сказал, что он скоро должен объявиться. Во дворе был крепко сколоченный большой дощатый стол с навесом, мы там и расположились. Павел Христофорович вскоре появился, по-простому поздоровался со всеми нами, тоже сел за стол, и, опередив наше обращение к нему, сходу предложил нам отведать его вяленой рыбки, висевшей под навесом. Мы, застеснявшись, отказались. Он поначалу удивился, но, по-видимому, угадав нашу стеснительность, дальше настаивать не стал. Это был крепко сбитый мужчина, несмотря на то, что уже перевалил за 60, без всякой дряблости сильные руки, видные в рубашке с короткими рукавами. Он рассказал нам о событиях, за которые ему дали героя. Как я запомнил, он с группкой бойцов занял высотку, а запланированное услиление не прибыло. И пришлось ему несколько дней удерживать эту высотку с несколькими бойцами, когда по ним противник лупил основательно. Про эпизоды, за которые ордена Славы получил, рассказывать не стал. Потом, без видимой внешней связи, по-видимому, что-то всплыло в памяти, рассказал, как один раз брали языка. Ночью, кляп, связали, потащили. Но немец оказался крупным и сильным, начал брыкаться. Пришлось дать прикладом по затылку, затих, дотащили живого.
Мы поблагодарили, стали прощаться, было начало вечера. Он предложил переночевать у него, места много, водный транспорт сегодня уже вряд ли придет. Мы, опять застеснявшись, отказались. Он уговаривать не стал. Для совместного фотографирования он надел типа летней куртки, на которой кроме звездочки героя, никаких наград не было.
Поразила удивительная простота общения. Никакого пафоса в военных воспоминаниях. Абсолютный нуль звездности.
Дошли до берега, метрах в ста от его дома. Куча лодок, наверное, каждый дом лодку имеет, и рыбы, наверное, в этих лиманх с камышовыми островковыми зарослями много, пенсионерский рай! Стали мы моститься в эти лодки на ночлег, нас десятка полтора было. Подходит к нам мужик в длинном брезентовом плаще, видать, то ли с рыбалки, то ли сторож. Интересуется, не от Дубинды ли мы, хлопцы. Приглашает нас к себе в дворовую настройку переночевать. Тут мы не постеснялись и переночевали.
А загадка аномальной плотности героев, и среди них одного почти даже дважды героя, с этого села для меня так и осталась.
„С чего начинается Родина?“

СЛУЧАЙ 3. О нем мне рассказал почтенный ученый с Украины в начале нынешнего века, когда тесно пересекся со мной по делам. Ему было лет 10-11, как я вычислил из деталей рассказа, когда началась война. Это была украинская семья, жившая на одной из центральных улиц Киева. Отец его, офицер и коммунист, оказался на фронте командиром артиллерийской батареи. Мать продолжала работать там, где и до начала войны. После овладения немцами Киевом, состоялся марш гитлеровских войск, в том числе и по улице, где жил рассказчик. По мере движения колонны люди выходили на улицу и глядели. Рассказчик тоже смотрел вслед уходящей колонны и видел все выходящих и выходящих людей. И через некоторое время увидел вдали, как кто-то вышел уже с цветами. На объекте, где трудилась мать, стал командовать комендант, мать была оставлена на прежнем месте работы. Никто не донес коменданту, что она - жена офицера и коммуниста.
Через некоторое время повсюду появились объявления-приказы об обязанности всех евреев явиться в назначенное время в назначенное место. Соседка рассказчика, еврейка, стала собираться. Но в городе уже циркулировали слухи о том, что гитлеровцы евреев уничтожают. И рассказчик и вроде его мать (но точно не запомнил) стали рассказывать этой соседке про эти слухи, и стали ее отговаривать идти. На что соседка ответила: "Да шо вы говорите! Немцы - культурная нация!" И пошла. Больше ее не видели.
Однажды зимой мать велела сыну сходить на одно место на задах объекта, где она работала, неохраняемое, и утащить с забора одну доску, на дрова. Но когда он подошел к забору и попытался отодрать доску, неожиданно возникли два полицая. Один из них очень сильно избил рассказчика. Он несколько дней провалялся дома, и сказал, что не знал тогда, выживет ли.
К концу пребывания гитлеровцев в Киеве кто-то все-таки донес коменданту объекта на мать, что она жена офицера и коммуниста. Но комендант, уже явно осознавая, что скоро придется драпать, махнул на донос рукой.

После войны вернулся отец, без ранений и контузий, и без наград. За всю войну отцу довелось всего лишь раз увидеть противника в бою, когда фашисткие танки прорвались к батарее. Успели эти танки остановить стрельбой прямой наводкой, чего раньше не делали. На отца за успешное отражение прорвавшихся танков было написано представление на орден. И тут его вызывает к себе политработник. У которого возникла радужная идея сделать всю отличившуюся батарею отца коммунистической! Отец сказал, что это трудно, поскольку у него один боец верующий, и ни за что от веры не отречется. А другой страшно боится быть расстрелянным, попав в плен коммунистом. Политработнику ответ отца очень не понравился. Представление на отца он задвинул подальше.
Может, наградой для отца явилось то, что его семья уцелела под гитлеровцами, и даже был отрезок времени, когда им было известно, кем был глава семьи? И что полицай не забил сынишку до смерти? И не про него была песня „Враги сожгли родную хату, убили всю его семью...“ Может, есть она, высшая справедливость, и "бог не фрайер"?

3

Корабль потерпел крушение, и на необитаемый остров выбросило четверых мужчин: двадцатилетнего, тридцатилетнего, сорокалетнего и пятидесятилетнего. Переночевали, и утром смотрят: на соседнем острве сидят прекрасные юные обнаженные амазонки. Двадцатилетний, недолго думая, кинулся в воду и поплыл к острову. Тридцатилетний немного подумал и начал делать плот. Сорокалетний преспокойно уселся на песок: "Сами приплывут, куда они денутся!". Пятидесятилетний: "А по-моему, и отсюда прекрасно видно..."

4

Письмо из Мелитополя

Мама перебирает свои архивы. Прочла мне это письмо, датированное 4 мая 1987 года.
Отправительница благодарит мою маму за помощь.

Дело было так…
Февральским поздним вечером в автобусе при маме разговаривали две женщины.
Сначала мама обратила внимание на характерные интонации южнорусского говора, на их достаточно объемный багаж…
Потом вникла в содержание их разговора. Стало понятно, что они приехали в Воскресенск издалека. А их дальняя родственница или знакомая, которой они направлялись, перед самым их приездом скоропостижно скончалась. И тут уже понятно, что родственникам покойной не до гостей.

И в автобусе эти женщины обсуждали – куда теперь направляться. И единственный вариант был Москву к какой-то ещё одной давней знакомой, чей адрес у них был, но с которой они не списывались перед поездкой, и которая их не ждала.

Мама им сказала: «Куда же вы на ночь глядя в Москву поедете? Пока электричку дождетесь, пока до Москвы, пока там доберетесь – уже заполночь будет. Переночуйте уж у меня, а утром – в дорогу!»

Поужинали они, переночевали, и утром уехали. Тоже учительницы, как и моя мама, только постарше возрастом.

А это письмо пришло к 9 мая.

В прозе и в стихах, идущих от сердца – благодарность!
«…А за помощь, которую Вы нам оказали 25 февраля, мы Вас не забудем никогда!»
Семья (фамилия, имена)_, дети, внуки, правнуки…
Фамилии и адрес по понятным причинам не указываю.
Надеюсь - у них все хорошо…
PS
Стихи набрал в ворде. Но в рукописном варианте лучше чувствуются их сердечность и искренность.

Пропускается только один снимок, поэтому вторую страницу письма и конверт размещу в комментариях.

5

Прочитал информацию об убийстве оленей в парке «Лосиный остров». Я, старый, хоть и бывший уже, охотник, возмущен до глубины души многими аспектами, затронутыми в статье.
Здесь коснусь лишь одного: как рука поднимается на беззащитную красоту?
Лет 20 назад приехали с младшим сыном, ему лет 14-15 было, на дачу, переночевали, с утра пошли с ружьями пройтись по полям, лисичек и зайцев попугать. Накануне был очень сильный буран, все замело. Ружья заряжены крупной дробью. Поднимаемся по пологому склону оврага, вдруг из-за наших спин со стороны пруда с разворотом по дуге мимо нас очень медленно поднимается стая перелетных лебедей 5 штук. Летят тяжело, на подъеме, да еще не отдохнули толком после бурана. Расстояние метров 20-30. Прекрасно видно клювы, глазки, прижатые к телу лапки.
Мыслей о стрельбе даже близко не возникло, оглянулся на сына, не дай Бог стрельнет. Нет, даже с плеча ружье не снял, смотрит, тоже любуется.
Я не ханжа и на своем веку настрелялся вволю, руки в крови по локоть. Но охота и убийство – разные вещи. Не беру в расчет забой домашней скотины, тоже вещь глубоко душещипательная. Но без мяса-то мы не можем?
Кстати, почему я перестал охотиться, отдал все снаряжение сыновьям?
Я перестал промахиваться по дичи. Раньше, бывало, на одну подстреленную утку могло уйти 10-20 патронов, а то и больше. Но вот, имея возможность баловаться на компе стрелялками, научился очень правильно делать упреждение. Все, спортивный интерес в охоте пропал. А тут возник еще один вопрос (это видимо возрастное): зачем я в них вообще стреляю, что они мне плохого сделали? Все. Финита!
К охоте как к спорту, развивающему выносливость, смекалку и кучу других полезных качеств, отношусь положительно. Но мясо предпочитаю покупать на базаре. А все, что бегает и летает на свободе, лучше всего добывать на камеру.

6

КАРМА

Питерский, институтский товарищ частенько таскал меня на дачу. Мы там его деду помогали по хозяйству. Одни гнилые доски отрывали от домика, а на их место прибивали другие, такие же гнилые. Дед — Павел Алексеевич, строго контролировал процесс , покрикивая на нас и мы старались. Зато, дедушка и кормил нас отменно. Сало, домашние яйца, бездонная бочка квашеной капусты. Для голодных девяностых, совсем даже не плохо.
Однажды зимним вечером, дед лежал на тахте, а мы с товарищем подбрасывали дрова в печку и дед разговорился:

- Меня призвали в самом конце сорок первого, привезли в Ленинград, там ускоренное обучение, типа как курс молодого бойца перед фронтом.
Так вот, сдружился я там с одним пареньком, сам он из под Вологды, зовут Саша Степанов. На всю жизнь имя запомнил.
Служба в учебке у нас была не приведи господи, как вспомню, аж сам не верю, что в живых остался. Ещё тяжелее, чем потом на фронте было. Кормили нас хуже собак, видимо много воровали. Да мы и не жаловались, гражданские ленинградцы жили ещё хуже.
Днём занятия по боевой подготовке, ночью на складе ящики таскали, или горы кирпичей после бомбёжек разбирали.
Спали не каждую ночь. Болели, конечно тоже многие, почти все. Я воспаление лёгких на ногах перенёс. От голода некоторые умирали. Вроде, здоровый парень, кровь с молоком, а смотришь, через каких-то два месяца, всё. Ну, а как вы думали? Если вас почти совсем не кормить, а только давать тяжёлую работу, да ещё и в казарме иногда вода замерзает, зубами во сне стучишь.
А госпиталя для нас никакого не было. Выздоровел — хорошо, нет — извини.
И был у нас ротный старшина, сейчас уже не вспомню фамилии. Когда-то знал. Он после лёгкого ранения к нам попал, успел повоевать. Поганый был мужик, лютый. Очень мы его все боялись.
Представьте себе, в роте примерно сто пятьдесят человек и почти каждое утро кто-то из нас не просыпался.
Старшина подходил, видел что помер курсантик и приказывал скидывать его во двор.
То есть натурально, открывали в казарме окно и за руки-за ноги скидывали бедолагу со второго этажа прямо во двор. Так быстрее, чтобы по лестницам и кругами вокруг здания не таскать. Человек ко всему привыкает, мы уж ничему не удивлялись.
И вот как-то мой дружок Степанов Саша сильно захворал, Может простуда, может от голода, а скорее всего, всё сразу. Ему с каждым днём становилось всё хуже и хуже, а признаться старшине боялся, могли запросто расстрелять, как саботажника и дезертира. Бывали случаи. Я ему помогал как мог, даже от хлеба своего отщипывал.
Утром старшина кричит — Рота подъём!
Все вскочили, а Степанов лежит, молчит, даже пошевелиться не может, только тяжело дышит.
Старшина увидел, подошёл, нагнулся и командует нам: — Открывайте окно, забирайте, выносите!
Ну, тут его подняли, потащили, а я вцепился Степанову в рубашку, не пускаю, тяну назад, стал умолять старшину, мол как-же так, Степанов ещё дышит, живой ведь ещё. Может хоть подождать сперва, когда помрёт. Старшина разозлился, конечно, ударил меня в грудь, стал кричать про невыполнение приказа в военное время. Мне повезло, отделался только сломанным ребром. А Сашу Степанова всё равно во двор скинули. Ещё живого. Никто из нас больше ничего старшине не пикнул. Ну, хоть без меня сбросили...
Как же мне было жаль парня, до сих пор в кошмарах. Не отпускает.

Дед замолчал и начал сморкаться в темноте. Через минуту неожиданно продолжил:

- Но это ещё не вся история.
Году в пятьдесят каком-то, уж не помню, лет через десять после войны. Жил я тогда ещё в своей деревне под Тосно, Копаюсь в огороде, подходят двое мужиков: один помоложе, другой постарше, лет шестидесяти.
Поздоровались, спрашивают, мол, вы такой-то? Да, говорю, Я. Тот , что постарше показывает мне фотокарточку и спрашивает — кто это?
Я посмотрел и сразу узнал, отвечаю — это мой боевой товарищ, Степанов Александр.
Тот, что постарше, говорит — Всё правильно, Павел Алексеевич — это Саша, мой сын, а это его старший брат. Мы так и не смогли добиться от военкомата как он погиб и где похоронен? Говорят, что в учебном подразделении, а как и что, не известно. Какие-то архивы ещё пропали. Одно только письмо от него и пришло, вот оно. тут Саша пишет, что у него есть друг — это вы.

Я конечно мог бы им "наплести", что их сын и брат пал смертью храбрых защищая… блядь… но, не смог. Да и кто я такой, чтобы утаивать от них всю правду? Как есть всё и рассказал и про старшину тоже.
Мы весь вечер пили тогда за помин души Александра. Гости переночевали у меня, а чуть свет, попрощались и уехали.

Спустя года два, наверное, а может это уже был шестидесятый. Опять ко мне отец Александра Степанова приехал, в тот раз он был один, поздоровался и начал без предисловий: — Павел Алексеевич, я не мог вам писать о таком, но вы тоже имеете право это знать. Вот, специально приехал, чтобы сообщить: — всё, что вы нам тогда рассказали, старшина подтвердил. Подтвердил и перед смертью покаялся...

Дед ещё повздыхал в темноте, потом велел нам закрыть в печке поддувало и ложиться спать...

7

История на рыбалке
Поехали с другом по первому ледку .Приехали вечерком переночевали и пошли на рыбалку. Я рыбачить не умею а друг асс в этом деле в прошлом году чуть не утонул лёд провалился. Идём мы по льду друг местечко нашел А я подольше отошел просверлил 3 дырки рядом. Это для того чтобы в одну дырку сунуть одну удочку а во вторую пивка что бы не замерзла бутылка. Ну а третья рыбе подышать. Сижу дрочу не клюёт . Вдруг в одной лунке вода зашевелилась и вылезает огромная щучья морда.
-Мужик ....говорит морда
-Дай закурить
-Я не курю вот пивка хочешь налью
-Давай
Я сеточку достал там три бутылки
-Тебе как
Щука разинула пасть
- Лей туда
Я открыл бутылку и стал лить её в рот
Вдруг меня кто то толкает .Я оглянулся а это друг подошел
-Ты чего ох...л зачем пиво в лунку льёшь
-Так это я щуке в рот лью
-Какая щука
Я смотрю нет никакой щуки а я лью в лунку пиво
- Да привиделось
-Дай закурить
-Ты же не куришь
- Дай надо мне
Он дал мне сигарету и ушел
Только он ушел . Щука опять вылезла
-Давай сигарету
-У меня зажигалки нет
-Да мне и не надо я так в рот сунь
Я взял и кинул ей в рот сигарету она проглотила
-Ну спасибо мужик .....и скрылась
Во дела не поверит никто . Дай ка я хоть пивка глотну . Вытащил верёвку а там х начевал.
Верёвка перекусана Вот сука я ей закурить пивком угостил а она суку пиво спёрла.
Надо было мне ей по харе чемоданом заехать.
Вот так всегда за доброту страдаю
Другу всё рассказал а он мне предложил водочки .
- Не я не буду
Вот так аппетит пропал .
Рыбы мы не наловили я в магазине трески купил бабе отдал та довольна осталась . Вот только не понял чего она была довольна наверное тем что любимый домой пришел с рыбой и трезвый.

8

Вчерашняя история вдохновила.

Ох уж этот Рим, бедовый для меня город! Хотя, сам дурак. За несколько месяцев до описанной мной недавно поездки в Токио предыдущая обломалась. А дело было так. Жена нашла на Фейсбуке дешёвую акцию от Аэрофлота - Рим-Токио-Лондон. Мы обрадовалась, купили билеты, за все перелёты заплатили всего 1400 долларов. Ждали несколько месяцев, готовились, и вот...

План такой. Прилетаем в Рим, там ночуем и продолжаем дальше в Токио. Несколько дней там, затем 2 ночи в Лондоне и домой.

В Рим прилетели. От усталости валились с ног, так как толком не выспались. На этой почве постоянно грызлись по мелочам, негатив пёр во все стороны. Переночевали, вроде попустило. Приезжаем в аэропорт, встаём на регистрацию. Я говорю:
- Очередь подходит, надо уже паспорта доставать...
Жена:
- Да, действительно... И достаёт.

А я - тынь по карманам - паспорта нет! Перерыл всё, что можно, нигде нет. Где пропал, как пропал - загадка. Выходил точно с ним. И ведь наконуне мне ещё сон снился, где человеку улетать, а он паспорт потерял. В руку, бля...

В общем, пока я ставил на уши весь аэропорт, бегал как укушенный и всё такое - самолёт, естественно, тю-тю. Жена не захотела лететь сама, хотя я и предлагал. А уж что я про себя услышал - у-у-у... Никому не расскажу.

Финал - в посольстве получил проездной документ до Израиля, и мы, обломанные, вернулись домой. Потом, правда, прочитали, что в Лондоне теракт был в те дни, когда мы планировали там быть. Так себе утешение, конечно, ну да ладно.

Зато осенью наверстали!

9

О путче и не только. Воспоминания десантника

Призвали осенью 89-го. Направили в десантную учебку в Литву. Город Рукла. Там не доучился, потому что в Союзе начались беспорядки, решался вопрос о расформировании части, - досрочно присвоили младшего сержанта и отправили в Рязанский полк ВДВ. Несколько дней всего в полку пробыл, и кидают нас в Тбилиси. На аэродроме просидели два дня в ангарах. Потом в закрытых фургонах перевезли в строительную часть, где переодели в стройбатовскую форму. Там была какая-то заваруха. Каких-то заложников освобождали. Меня и ещё «молодых» под пули не отправили. «Вам ещё рано, - сказал взводный, - успеете». - и поставил нас в оцепление. Сам он и человек десять наших десантников полегли в этой операции. Весна 90-го это была, наверное. Черешни много было спелой и крупной.
А потом, уже на алычу, мы попали в Баку-2. Или нет…. Это надо альбом смотреть. 26 лет прошло, и как сказка все вспоминается. Приехали в Баку, - старшина договорился, что кормить нас будут в ресторане. И мы реально, как гражданские, приходили в ресторан, они гостеприимные люди – азербайджанцы, - такие столы нам накрывали… Военным был везде почёт в те времена. В Баку была табачная фабрика. Мы ходили туда. В России как раз проблемы начались с табаком. То мне отец курево посылал в армию, а из Баку уже я ему курево отправлял.
К ордену я был представлен вместе с командиром взвода за десантирование внутри БМД. Сначала нас три месяца обучали десантироваться в системе «Кентавр». Там ещё такие кресла были космические. Если честно – я в итоге не прыгнул в этом кресле. До этого только сын Маргелова внутри БМД прыгнул. И ему за это Героя дали. Сейчас бы я не пошёл. А тогда спросили: «Кто будет внутри БМД десантироваться?» - сразу вызвался. На всё готов был.
Из БМДэшки всё повыкидывали и поставили эти космические кресла.
Ветер в день учений был сильно выше допустимого. А министр обороны со свитой, с иностранцами все здесь уже. Загружаемся в самолет вместе с нашими БМДшками, - командир роты, взводный, я, три водителя. И взводный говорит мне: «Пусть меня уволят-расстреляют, но в БМДшке мы с тобой при таком ветре прыгать не будем. Прыгнем отдельно – замешаемся в этой толпе. А на земле прибежим к машине, - вроде мы в ней были». По плану учений мы с ним вдвоём должны были внутри находиться. БМДшка сползает по рампе, мы – за ней. У нашей роты были экспериментальные парашюты – Д-6 серии 4. Приземляюсь – купол погасить не могу, ветер тащит. Об землю бьюсь… На этом парашюте есть второе кольцо – дернёшь его, - половина подвесной системы отстегивается, и купол погаснет тогда. Собрался дергать, а меня уже ветром подняло, земля внизу далеко. Семнадцать человек в тот день стёрлись насмерть – с Костромской дивизии, ДШБшники ещё… Их ветром носило по полю, било об землю… Шестьдесят шестыми «Газонами» догоняли купола, гасили колёсами.
Вот земля снова приближается, шлеп, дернул второе кольцо, отцепился от парашюта. Из ушей и носа кровь, комбинезон слева разодран и кожа стерта-сбита, хромаю к своей БМДшке. Нам же с командиром взвода надо внутрь залезть – вроде мы там были. Подбегаю – а люк в метре под землёй. Из-за ветра система приземления не сработала как надо, и машина ушла мордой в землю. Причем, не болото, не пахотная какая земля, а в плотную слежавшуюся землю так воткнулась. И торчит. И мы со взводным вылезать оттуда должны, а там до люка ещё и не докопаться. Что дальше делать не знаю, а взводного нет.
Вокруг стрельба, МИГи в небе – учения-то комплексные. А они летят низко и беззвучно. Вот он уже скрылся, а потом рёв двигателей и уши закладывает.
Командира нет. Бегаю ищу. Орёт на высоковольтке. Он на одной стороне проводов, купол – на другой. Под своим весом сползает вниз, тут порывом ветра купол наполняется и тянет его к проводам. Открыл он запаску, по её стропам спустился, спрыгнул. Доложил ему, что БМДшка из земли торчит, и в неё не залезть. Побежали сразу к трибуне, с которой Грачев – министр обороны, Лебедь – командующий ВДВ, иностранцы наблюдают за учениями. Мы стоим в крови, взводный отрапортовал: «Упражнение такое-то выполнено!» Грачёв говорит: «Представляю лейтенанта такого-то и сержанта такого-то к награждению орденом «Красной Звезды»!» Там никто не разбирался – внутри мы были или нет. 17 погибших… Три полка десантировалось – Костромской, Рязанский, Тульский и ещё десантно-штурмовые батальоны.
Так и не знаю – достоин я этого ордена или нет. Но мне всё равно его не дали из-за путча.
А до этого прошел ещё Киргизию. Ездили мы туда чисто на патрулирование. Показать народу, что вот власть есть и у власти есть сила. На озере Иссык-Куль были ранней весной. Красивое очень! Обгорели там за час до волдырей.
Лебедя я за службу раз десять видел. Он точно, как генерал в «Особенностях национальной охоты». Только без сигары. Он мне галстук раз повязывал. Привезли нашу роту после Баку в Москву, на склады какие-то. Там нас переодевают в штатское. Костюмы, рубашки, плащи, туфли лакированные, галстуки… Кручу этот галстук в руках – что с ним делать. Лебедь подходит: «Помочь, сынок?» Повязал мне галстук. Туфли были узкие, а у меня ступня широкая. Чтобы ногу втиснуть, пришлось сорок пятый взять, при моём сорок втором. И вот мы такие неприметные в одинаковых костюмах, одинаковых туфлях, плащах и галстуках, все ранней весной с бакинским загаром, с АКСУ под плащами, патрулировали Москву попарно. Мой маршрут был на Арбате. День мы там патрулировали, и вернулись в полк.
А за несколько месяцев до этого раз целые сутки сидел с гранатомётом на чердаке в Москве. Трое срочников и офицер.
За всё время службы в полку месяца три провёл. Остальное время – командировки или разведвыходы, когда берёшь палатки, сухпаи, и километров за 60 в леса-поля. Бегать любил тогда. Случалось, в субботу или воскресенье, когда уже старшиной роты был, с другом: «Давай пробежимся…» И чисто для удовольствия километров пять нарежем… В казарму возвращаемся – ротный орет: «Старшина! Где тебя носит?! Строй роту на марш-бросок!» И с ротой ещё сороковничек легко пробегал…
Путч 91 год – тоже интересно. Самое трудное, самое жестокое было туда добраться. На гусеничном ходу от Рязани до Москвы по асфальту доехать – ни один водитель не выдержал. БМДшка на асфальте – как корова на льду. Я своего подменил. Половину дороги вёл. От асфальта из-под гусениц пыль-крошка летит. Доехали до МКАДа, у всех веки распухли - глаза-щёлочки. БМДшки одна на другую заезжали, остановку где-то снесли, легковушку задели… Реально тяжело.
Где-то перед МКАДом нас встретил Лебедь. Командиру полка и офицерам объяснил обстановку. Полк оставили здесь, а одну нашу роту отправляют к Белому Дому. 7 или 9 БМДшек у нас тогда было… И вот через все баррикады едем к Белому Дому. С тротуаров нам что-то кричат, обкидывают яйцами… Обзывают карателями. Мы после очередного юга – все загорелые… Ты спрашиваешь – за Ельцина мы были или за ГКЧП? Чего мы об этом знали?! Если Лебедь сказал, командир полка сказал – надо ехать, надо исполнять. А какое там ГКЧП, что это и зачем, - мы и знать не знали, и не надо солдатам это знать. Исполнять надо.
Приезжаем к Белому Дому, выходит президент Ельцин. Каждому из нас пожал руку, обнял, дыхнул водочкой. Руку его потную как сейчас помню. Жаркий август был. Что-то такое сказал вроде «ребятушки», «солдатушки»… Я так понял, что его обижают. Заняли оборону вокруг Белого Дома. И тут мы оказались для всех своими. Те же, наверное, кто в нас на марше яйцами кидался и карателями обзывал, теперь понесли нам жратву, курево и бухло.
Сначала мы думали, что сможем всё съесть. У нас был ГАЗ-66 в сопровождении, так мы его весь забили жратвой, и жалели, что столько боезапаса у нас место занимает. Мы ж срочники. Почти все из глубинки. А тут чипсы, пепси-кола, вина красные и белые, колбасы, коньяки, торты-пирожные, и это всё надо употребить. Ночь переночевали. В ручье каком-то умылся-побрился. Утром зарядку провел для роты. Такой миниспектакль для гражданских. И тут весь полк к нам приехал. Что вот давили кого-то из мирного населения – не видел и не слышал от наших.
А когда полк наш пришёл – началось ещё интереснее. Командира нашей разведроты, командиров взводов и меня, как старшину, вывели перед строем полка, сорвали с нас погоны, объявили предателями Родины, назвали какие-то статьи серьёзные, связали каждому руки. Я стою, не понимаю – за что? Попал, как кур в ощип. Президент руку пожал, а командование руки связывает. Чем я виноват?! Разведрота – 29 человек, весь полк стоит, и замполит полка объявляет, что мы за кусок колбасы Родину продали…
Со связанными руками отвезли в полк на гауптвахту. Офицеров - в офицерскую камеру, меня – в камеру для сержантов и старшин. С рядовых и сержантов нашей роты тоже погоны сорвали. А на губу только офицеров, и меня. Старшина роты - должность прапорщика была.
Ребята передали мне в камеру транзистор – слушаю новости. Думаю: «Если Ельцин победит – меня должны выпустить. Не зря же он мне руку жал…»
Проходят эти два дня. Слышу по радио – Ельцин победил. Прыгаю от радости чуть не до потолка. И меня действительно выпускают. Никто, конечно, не извиняется.
Возвращаюсь – в роте нет офицеров. Ни один после такого позора не стал восстанавливаться. Все написали рапорта.
И всю нашу роту вдруг отправляют за 40 километров от Рязани убирать яблоки в каком-то колхозе. Никогда для разведроты такого не было. Я – старший. Своим ходом. Зачем яблоки, куда… Взяли палатки, сухпай на пару дней… Ни задания, ни – куда яблоки сдавать… Ни корзин, никакого инвентаря, ни ящиков, ни мешков… Ребятам говорю: «Нас сюда выживать отправили. Вы - в поле за картошкой, вы – кому по деревне что работой помочь, чтобы продуктами расплатились». Прожили мы там две недели. С самогоночкой деревенской, - не без этого, конечно. Потом приезжает командир полка, представляет новых командира роты и командиров взводов. Отругал нас, что пьяные, и отправил бегом в полк. Для нас тогда 40 километров пробежать ничего не стоило. А потом выгнали меня из армии. Даже не помню – дождались осеннего приказа, или раньше. Выдали документы. Парадку не дали надеть. Сказали – у тебя «гражданка» есть, дуй в «гражданке». Так понимаю, что из-за политической ошибки командования полка там у Белого Дома. Чтобы не всплыло, что они предателями не тех объявили.
А несколько лет назад наша разведрота списались все в интернете. И мой адрес нашли. И приехали человек двадцать ко мне в гости сюрпризом. А я перед тем квартиру сменил. Они приезжают на адрес, который у них был – никто не открывает. Они соседям жмут звонки. Сосед один открывает – спрашивают про меня. А он им что-то ответил: «Его уж нет давно».
Ну, ребята возвращаются на вокзал, садятся в ресторане, наливают лишний стакан водки, накрывают куском чёрного хлеба, поминают меня. Потом разъехались.
Но вскоре один нашёл в интернете сестру мою. И осторожно так пишет ей, что, мол, - я с твоим братом служил. Она в ответ: «А он сейчас на охоте. На неделю уехал». Тут уж они ко мне снова приехали, и мы увиделись. Повспоминали…
Про орден «Красной Звезды» и не знаю – надо ли интересоваться. С одной стороны – представили, вроде. А с другой – на самом-то деле я же не внутри БМДшки прыгал. Ну, обещали орден и не дали. Зато и посадить потом обещали, но не посадили же. Отслужил, как все.
***
Послесловие от Немолодого:
Познакомился с ним в отпуске. Хорошо как-то сошлись, общались… Очень мне понравились его воспоминания. Некоторые истории из его жизни выкладывал в июне. А эту приберёг к Дню ВДВ.
Позвонил ему сейчас. Согласовал текст. Он кое-что поправил, и попросил добавить:
- С праздником, десантники!.. За войска дяди Васи!.. И вечная память павшим...

10

Знакомому ребенку в школе задали выучить стихотворение про тучку.
Итак, Михаил Юрич Лермонтов, стихотворение "Утёс".

Ночевала тучка золотая
На груди утеса-великана;
Утром в путь она умчалась рано,
По лазури весело играя;

Но остался влажный след в морщине
Старого утеса. Одиноко
Он стоит, задумался глубоко,
И тихонько плачет он в пустыне.

Стих заучивали вместе (мама была на работе, а я псевдоняня).
Прочитали, повторили, прочитали, повторили.
-Катя, - спросил меня ребенок, - а о чём это стихотворение?

Потом подумала и добавила:
-Слушай, а почему в кино женщины, если переночевали у мужчины, поутру тихо убегают, не прощаясь?

И тут я сообразила: ребенок понял стихотворение ровно так же, как и я.
Блядо-тучка переночевала с мужичком, и с утра, по лазури, свежепотраханная, втихаря свалила. А у старого утёса в "морщине" влажный след. Стоит, думает, плачет.

У меня возникло несколько вопросов. Я вообще любознательная.
Например, первый: почему это учат в шестом классе?
Это же взрослое стихотворение. Натурально.
А второй: о чём оно на самом деле?

Вообще, если так посмотреть, для Лермонтова тучи - это вечная ассоциация с женщинами. Нет, это понятно, всё-таки, он мужик, причем, писал, будучи в самом расцвете сил. Но я вот чувствую некую обиду к тучам, вернее, к женщинам, которая вот прям сквозит.

Вот, например, ещё:

Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники
С милого севера в сторону южную.

Кто же вас гонит: судьбы ли решение?
Зависть ли тайная? злоба ль открытая?
Или на вас тяготит преступление?
Или друзей клевета ядовитая?

Нет, вам наскучили нивы бесплодные...
Чужды вам страсти и чужды страдания;
Вечно-холодные, вечно-свободные,
Нет у вас родины, нет вам изгнания.

Обратите внимание на последний абзац.
Ведь там же явно читается: все бабы - суки.
Обидели женщины Лермонтова, ох, как обидели.
А детям учи стихотворения несчастного мужичка и не понимай, откуда утёс в пустыне, чего он там плачет, и куда тучка ускакала по утру...

11

Дело было на майские праздники 1984 года. Вспоминаете, да? Брежнева уже нет, Ельцин ещё только будет, над страной тем временем нависла угроза всесоюзной борьбы за трезвость, но народ, к счастью, этого ещё не знает и спит спокойно. Клуб туристов из подмосковного города М. собирается на валдайскую речку Мста — дрессировать новичков на тамошних порогах. Районная газета “За коммунизм” навязывает ребятам в компанию двух семнадцатилетних девчонок — меня и Лильку, будущих абитуриенток журфака МГУ. Мы должны сочинить что-нибудь “патриотическое о боях на Валдайской возвышенности” в номер к 9 мая, и нам даже выданы командировочные — рублей, что ли, по двадцать на нос… У председателя клуба Вити Д. хватает своих чайников и нет ни одного байдарочного фартука, но он зачем-то соглашается нас взять. Лилька не умеет плавать. Это интродукция.

Завязка — типичная. Ну, ехали поездом. Ну, тащили рюкзаки и железо до речки. Ну, собирали лодки. Ну, плыли. Всё это, в принципе, не важно — даже тот забавный факт, что, когда доплыли, наконец, до тех порогов, Лилькина лодка единственная из всех сподобилась, как это называют байдарочники, кильнуться (хотя боцманом специально был назначен самый надёжный ас Серёжа…) Лилю вытащили, лодку поймали, Серёжа сам доплыл… Перехожу, однако, ближе к делу.

Там такое место есть немножко ниже по течению (было тогда, во всяком случае) — очень удобное для стоянки, и все там останавливались на ночёвку. Дрова, правда, с собой везли — по причине отсутствия местного топлива. Народу собралось изрядно — не один наш клуб решил с толком использовать длинные первомайские выходные. Так что палатки пришлось ставить уже довольно далеко от воды. Помню, нас с Лилькой взялись опекать студенты небезызвестного Физтеха долгопрудненского — Оля и два Димы, туристы толковые и опытные. У них была на троих полутораместная палатка, но они ещё и нас приютили без особого труда — колышки только пониже сделали. Нас, девчонок, ребята в середину пристроили, сами по краям улеглись (холодновато ещё в начале мая-то). Палатка раздулась боками… Уснули все быстро и крепко.

Среди ночи просыпаюсь в кромешной темноте от того, что кто-то в самое ухо дурниной орёт: “А ОН ВСЁ ПОДГРЕБАЛ — АЙ ЛЮЛИ, ОЙ ЛЮЛИ!!! И ПЕСНЮ РАСПЕВАЛ — АЙ ЛЮЛИ, ОЙ ЛЮЛИ!!!” Дуэтом орёт — на два голоса. Пытаюсь вскочить — спальник, ясное дело, не даёт. Потом соображаю, что я в палатке, причём в самой середине. В непосредственной близости от моих ушей — только Оля и Лиля. Молча лежат, не спят. И Димки оба ворочаются, заснуть пытаются. Что характерно, тоже молча. Или, вроде, ругаются сквозь зубы — но как-то невнятно: неловко им вслух при девчонках (84-й год же, золотые времена, говорю я вам…:-) А эти ненормальные снаружи всё не унимаются: “В ПОРОГ ИХ ЗАНЕСЛО — АЙ ЛЮЛИ, ОЙ ЛЮЛИ!!! И ЛОДКУ УНЕСЛО — АЙ ЛЮЛИ, ОЙ ЛЮЛИ!!!” В общем, почти до рассвета проорали, благо, в мае, да ещё на Валдае, ночи короткие. Угомонились, наконец.

Утром, часов не то в шесть, не то в семь, просыпаюсь от шума на берегу. Продираю глаза, вылезаю на свет божий, вижу картину: у самой кромки воды наводят шухер два здоровенных верзилы в бушлатах и бескозырках. Выстроили по ранжиру всех, кто им на глаза попался на своё несчастье, и орут до боли знакомыми охрипшими голосами: “Товарищи бойцы!! Поздравляем вас с Международным днём солидарности трудящихся — праздником Первое Мая!! Пролетарии всех стран — соединяйтесь!! УР-РРА-А-АА!!!” Сонный народ подхватывает, даже с некоторым энтузиазмом: “Ура-а!” Верзилы — что бы вы думали — шмаляют вверх из настоящей ракетницы, пожимают всем руки, садятся в байдарку (она делает “буль” и оседает по верхний стрингер) и торжественно отчаливают. Оркестр, гудок, рукоплескания, букеты летят в воду, дамы промакивают слезинки батистовыми платочками…

Немного погодя часть нашей компании тоже отчалила: у Димок у двух зачёт, пропускать нельзя, а то к сессии не допустят. Оля без них, конечно, оставаться не захотела. Мы с Лилькой решили податься вместе с физтеховцами — у нас командировка, нам материал писать. И ещё, помню, присоединилась к нам одна семейная пара: муж в каком-то ящике почтовом работал, там режим строжайший, пять минут опоздания — объяснительную пиши… Благословил нас председатель Витя, а сам со второй половиной клуба остался учить молодняк пороги проходить.
И вот доплыли мы до какого-то города, где железнодорожная станция. Не помню сейчас, как называется, всё-таки давно дело было. Там надо на поезд садиться, чтобы в Москву. Приходим на вокзал (приползаем, вернее — рюкзаки же при нас, и железо это байдарочное), а там таких как мы — полный зал ожидания. И все нервные: на вечерний поезд московский билетов нет, а есть только на утро. Мужики начинают потихоньку психовать: им с утра кровь из носу надо быть в столице. И находят они неординарное инженерное решение: как только подъезжает поезд — штурмуют вагон, оккупируют тамбур, заваливают все двери рюкзаками и — уезжают, стараясь не слушать вопли проводницы. А мы остаёмся — четыре ещё не старые особы женского пола, и с нами две байдарки — казённые, между прочим, клубные. Да ещё свои рюкзаки. И денег только на билеты в общий вагон да на буханку чёрного хлеба и банку джема “Яблочно-рябиновый” осталось. Рябина красная, лесная, джем от неё горький…

Переночевали в зале ожидания на полу: кафельный был пол, жёлтый, как сейчас помню. Подходит утренний поезд, стоянка две минуты. Наш вагон — в другом конце состава. Мимо народ бежит с рюкзаками наперевес, все уехать хотят. А мы стоим возле своей горы барахла, растерялись совсем. Кто знает - тот знает, что такое байдарки “Таймень”, пусть и в разобранном виде. И вдруг…

Вот ради этого вдруг я всё это и пишу. Вдруг — откуда ни возьмись — два эти супостата окаянных, верзилы здоровенные, которые нам прошлую ночь спать не давали. Схватили каждый по две наши упаковки байдарочные и стоят нахально, озираются — что бы ещё такое ухватить. А байдарки клубные, казённые же…

До сих пор — столько лет прошло — а всё ещё стыдно. Вот, каюсь во всеуслышанье и публично: показалось мне на секунду, что сейчас смоются бугаи с нашими вещичками — и поминай как звали. И тут они орут на нас: “Ну что стоите — побежали!”

Добегаем до своего вагона, они запихивают наши вещи, запихивают нас, потом свои рюкзаки бросают, запрыгивают — на ходу уже… Полчаса потом завал в тамбуре растаскивали. Разбрелись по местам, перевели дух наконец.

Вагон плацкартный, билеты у всех без места — пристроились кто куда. Мы четверо, девочки-одуванчики, выбрали боковой столик. Достали банку с остатками джема этого горького, хлеба чёрного чуть меньше полбуханки на куски нарезали, сидим глотаем всухомятку, кипятка нету в вагоне. До дома ой как долго ещё… А супостаты наши, благодетели, напротив верхние полки заняли. “Ложимся, — говорят, — на грунт”. И легли: ноги в проходе на полметра торчат, что у одного, что у другого. Морды распухшие у обоих, красные, носы облупленные — на первом весеннем солнышке на воде в первую очередь носы сгорают. Лежат на локти опираются — один на левую руку, другой на правую, щёки по кулакам по пудовым как тесто стекают… Смотрят на нас сквозь опухшие веки, как мы вчерашним хлебом пытаемся не подавиться, и комментируют: “Да-а, бедно вы, пехота, живёте. То ли дело мы, моряки — у нас и сливки сгущенные, и сервелат финский, и “Саянчику” бутылочка найдётся…” Щёлкнули по кадыкам, подмигнули друг другу и в рюкзаки свои полезли. Сейчас как примут своего “Саянчику”, как пойдут переборки крушить — ой, мама…

А рюкзаки у них, кстати, были — это отдельная песня. Огромные — чуть ли не со своих хозяев ростом. Туда и байдарка разобранная помещалась (железо, наверное, у одного было, а шкура у другого), и всё остальное добро. Тяжеленные… Зато у каждого — только одно место багажа, хоть и явно негабаритный груз. Не потеряешь ничего, в спешке не забудешь… Удобно, что и говорить — тем, у кого духу хватит поднять.
И вот, значит, лезут они в эти свои великанские рюкзаки и достают… Банку сгущённых сливок, батон сервелата и бутылку газировки “Саяны”. И всё это нам сверху протягивают. А 84-й год на дворе, напоминаю в который раз. Заказы, талоны и нормы отпуска.

Вот не помню сейчас — сразу мы на это добро накинулись или всё-таки поломались сначала немножко для приличия… Если и ломались, то, наверное, не очень долго: есть дико хотелось. Навалились дружно, особо не заботясь о манерах… А они на нас сверху смотрят — один слева, другой справа, и такая в заплывших глазах нежность материнская… Картину Маковского помните — “Свидание”? В Третьяковке висела? В таком вот, примерно, ключе.

По дороге они нам ещё песню спели — про то, как “Из Одессы в Лиссабон пароход в сто тысяч тонн шёл волне наперерез и на риф залез…” Так гаркнули, что на переборку облокотиться было невозможно — вибрировала она до щекотки в бронхах. Проводница прибегала выяснять, что случилось. Весь народ, который после кафельного пола в зале ожидания отдыхал, перебудили. А песенка закольцованная, как сказка про Белого бычка. Не перестанем, говорят, пока все подпевать не начнут… Когда по третьему разу поехали — народ смирился, подхватывать стал потихоньку, а тут и Москва, Ленинградский вокзал…

Они ведь нас, обормоты сердобольные, ещё и до Ярославского вокзала дотащили и в электричку погрузили торжественно, ручкой помахали. И с тех пор благодетелей наших я не видела ни разу. И имён даже не знаю. Осталось только в памяти почему-то, что они, вроде бы, ленинградские были, не московские. Но опять же — столько лет прошло, не поручусь.

Вооот... Статью мы с Лилькой написали — омерзительную. Просто до сих пор стыдно вспомнить. Это сейчас я про войну понимаю кое-что — довелось взглянуть, было дело (никому не пожелаю). А тогда — “воды” налили про какой-то памятник, который в одной деревне случайно увидели, вот и весь патриотизм. Я псевдонимом подписалась, Лилька, правда, своей фамилией, ей не страшно было, она уже тогда замуж собиралась… Газета “За коммунизм” тоже довольно скоро сменила девичью фамилию и теперь называется... ээээээ... ну, допустим, "Лужки". Пишет, правда, всё так же и всё о том же…

Полжизни назад дело было, если разобраться, но морячков нет-нет, да и вспомню. Хоть бы спасибо им как следует сказать…

СПАСИБО!!!

12

Не то чтобы навеяло, скорее вспомнилось в очередной раз. Я про недавно опубликованный рассказ о выборе лекарства в китайской аптеке.
Мне пришлось как то выбирать алкоголь в Муданзяне. Даже не выбирать, выбрать то не проблема, если перед собой видишь полки с бутылями…
Началось приключение сразу после моей третьей свадьбы, типа свадебного путешествия, когда мы с друзьями, супружеской парой, решили отдохнуть в китайском Даляне.
Я издалека начну, чтобы одно повествование об этой поездке, плавно переходило в следующее, а те кому «не очень», смогли бы прервать чтение в любой момент не «парясь» о том, чем собственно заканчивается сюжет.
Впятером, с нами еще была моя падчерица Маша, я дорулил до Пограничного, испытал перед таможней позвоночный криз, не ловко встав с кресла. О себе дала знать юношеская тяжелоатлетическая травма, это когда кажется что пиздец не просто подошел, а уже в тебе, глубокая боль где-то в середине позвоночника вводит в психологический ступор и уже не позволяет надеяться ни на что хорошее. Отпустило, накатили, переночевали в Суньфуйхе , сели в микрик едем.
Дамы по дороге пробовали разные гастрономические изыски, типа копченных куриных лапок, жоп и прочих животных, часов пять пялились в окна с унылым ландшафтом , от этих разнообразий и этнической кухни не слабо подташнивало и чтобы почувствовать радость путешествия, хотелось тупо бухнуть.
Муданьдзянское солнце встретило нас в диком зените, от чего лица принимающей стороны еще больше приплюснулись и развели глаза в стороны. Культурная программа нашего вторжения в Китай внезапно пополнилась первыми месячными Маши. Мы с Витей об этом тогда еще ничего не знали, потом рассказали, вместе с тем что думают обо мне, и проводив дам в провинциально-загаженный ЖД вокзал, щурились на раскаленной площади перед ним, пытаясь за китайским горизонтом рассмотреть гастроном.
До поезда оставалось совсем немного, прикинули шансы, сделали фото на память, выбрали сторону света и побежали. Бегать в Мудандзяне летом, если вы мой друг, не советую, поэтому бежали мы медленно. Метров через триста в каком-то бесконечном белом здании обнаружили дверь с вывеской над ней. Вывеска была выцветшей, малоинформативной и кроме того написана языком великого Ли бо. Зашли на удачу либо- либо.
Поэт не подвел, это был магазин маленький и душный.
Приветливая дама китайской наружности в ответ на нетленку «Виски, коньяк, водка, текила, наконец самогон и шило?», улыбалась и кивала головой. Кашу мы с ней варить не собирались и с пристрастием осмотрев витринку, обнаружили темно-зеленые бутылки с похожим на пиво содержимым. Перспектива следующие несколько часов хлебать из горла горячее китайское пиво, а спать не хотелось, не вдохновляла и мы настаивали огласить весь алкосортимент. Вернее настаивал я, видимо Витю тошнило еще сильнее, и его сознание не позволяло предполагать перспективы. На звуки славянской тарабарщины, из подсобки вышли еще двое, женщина и мужичок, видимо хозяин. Мы с Витей оказались в роли зрителей китайского кукольного театра. Они, скрытые по грудь прилавком уже втроем улыбались разговаривали, ходили и жестикулировали. Со всем этим представлением нужно было заканчивать, тем более что поезд вот-вот должен был уйти. Риск остаться в эмиграции или стать приемным сыном этих чудесных персонажей меня не радовал и вдруг осенило. Театральное действо переместилось на нашу сторону. Я показал пальцем на бутылку пива и попросил подать, конечно жестами. Держа бутылку в руке за горлышко говорю «это пиво» потом запрокидываю подношу ее ко рту (типа пью) убираю и говорю весело «Ля-ля-ля-ля-ля!», и обращаясь к брату по разуму, «а нужно», и поднеся пустой кулак ко рту сново закидываю голову. Якобы пью, и после этого представления дурным, протяжным и низким голосом пою «ляяя-ляяя-ляяя-ляяя». Публика легла, китайский зритель побежал в подсобку и принес чекушку зеленую,грамм на сто, с прозрачной жидкостью. Я внимательно изучил иероглифы и не обнаружив среди них ничего внятного кроме цифры «60» предложил хозяину попробовать. Ну и при этом на всякий случай показал сценку о том, что со мной будет если это зелье вдруг окажется крысиным ядом, натуралистично изобразив все возможные муки и вновь сорвав аплодисменты. Хозяин с удовольствием отхлебнул, потом отхлебнули мы, втарились и побежали к вокзалу. Успели.

13

Краб Борька и командантэ.

Когда уезжаешь за четыреста вёрст от родного дома на рыбалку и начинает
клевать рыба это очень и очень недурственно. Конечно, лучше бы она ещё и
ловилась, но тут у каждого свой крест.

Но случаются и такие дни, когда озеро ставит прокладку из дождя, и
начинается время историй на веранде, как в пионерском лагере под фонарик
после отбоя.

В одну из таких поездок, посчастливилось мне услышать один из
занимательных рассказов, от бывшего штурмана, бывших советских
авиалиний, которого пенсия подкравшаяся сзади в мягких тапках, оторвала
от привычных занятий и оглушила пенсионным удостоверением.

Летал тогда Иваныч на дальне магистральном флагмане советской авиации в
основном по городам нашей необъятной родины и иногда за рубеж.
В Сочи брали свежие фрукты, в Самарканде дыни и зелень, Шеннон радовал
шерстью, Кабул одевал в дублёнки, а Будапешт пополнял домашнюю
библиотеку собраниями сочинений наших авторов, которые на родине можно
было достать, только имея поразительное везение, предварительно получив
из пункта вторсырья количество марок, сопоставимый с месячным объёмом
производства Кондопожского бумажного комбината.

Штурман Иваныч был отличный, что и подтверждали дипломы и ежегодные
грамоты, вручаемые вместо премий ежегодно, так как материальную помощь
страна, в те годы оказывала по всему миру на поддержание его же в нём
самом же.

На одну из таких операций, он и был ангажирован в условиях повышенной
секретности на целых восемь месяцев, подальше от дома и семьи.

Бывший курорт американских миллионеров не разочаровал, хоть и нуждался в
косметическом ремонте.
Мулатки посылали воздушные поцелуи, песок на пляжах лежал белым пластом
маргарина, а в океане можно было купаться и ловить рыбу даже когда
местное население не успевало согреваться любимыми танцами.

О семье напоминала фотокарточка с кудрявой женой и двумя балбесами в
обнимку, а в ванне гостиничного номера жил Борька, по случаю выловленный
краб, которого любовно выгуливали на верёвочке и подкармливали кусочками
мяса.

Сначала Борька был дик и презрителен, передвигаясь лишь подгоняемый
веточкой пальмы.

Потом правда освоился, и даже подавал клешню.

Рейсы у «Фиделей», как их здесь называли по отдельности или
«Трипаласьон», когда кучкой, были не сильно далёкие, но не
предсказуемые.

Иногда подлетали американские F-16 и хвалились белым брюхом с иголками
ракет, иногда накрывал ураган, а ещё очень часто случались задержки в
рейсе, после которых Борька отворачивался в другую сторону и не
разговаривал часа три.

Один из тогдашних рейсов был в принципе красиво нарисован на бумаге и
судя по количеству времени, должен был занять не более двух суток с
ночевкой в одном из мест посадки.

Борька получил свой сухпай и экипаж выдвинулся на аэродром.

Загрузились, вылетели, приземлились, разгрузились, переждали ливень с
ветром.
Дождались, загрузились, вылетели, разгрузились, переночевали.
Снова те же процедуры, добрались до крайнего места, разгрузились.

Можно было уже выдвигаться к основному месту дислокации, тем более, что
лететь предстояло налегке, и посылать по прибытию воздушные поцелуи.

Но тут STOP.

Разрешение на вылет не дают, ничего не объясняют, сказали:
- Ждите!

Ситуация прорисовалась через часа три.

Оказывается у местного командантэ, что-то с самолётом и ему как раз по
пути.

Но перед этим служба безопасности, которая имеется у каждого порядочного
командантэ, должна досмотреть лайнер на предмет адекватности и
безопасности полёта.

Время тикает, служба ищет, Борька ждёт.

Пошёл второй, а потом и третий час.

Слили старое топливо, залили новое.

Служба ищет, время тикает, Борька пухнет с голоду.

Жарко, влажно, из кабины ни кого не выпускают.

Ну и пошли мужики в разнос.
Не зря русский язык, считают одним из самых сложных языков, а уж его
тяжелый сленговый вариант опознает только сам говорящий, не всегда
понимая самой глубинной сути собой же сказанных слов.

Сначала досталось местной влажности и погоде.

Следующей на очереди была служба безопасности.

А когда дошла очередь до командантэ, в ход пошли самые смелые творения.

Языки засунули в задницу моментально, и все разом, когда сзади раздалась
русская речь с небольшим акцентом:

- Ребята, не беспокойтесь, скоро полетим!

Как и положено, с двумя пистолетами, гранатами на ремне в дверях кабины
экипажа, стоял САМ.

- Я всё прекрасно понимаю, но таковы правила, полетим через пятнадцать
минут.
(Н. В. Гоголь, будь он в то время и месте, думаю переписал бы свою немую
сцену)

И глядя в глаза командира, которые стали становиться как у мороженного
судака, добавил:
- А русский я учил шесть лет в Ивановском детском доме.

Надо сказать, что через пятнадцать минут, самолёт действительно рванул в
сторону Гаванны, и прекрасно доставил командантэ к его другу Фиделю.

При прощании первое лицо искренне пожало руку каждому трипаласьонщику и
одарило скромным, но гордым сувениром.

P.S. А Борьку, по прибытию в гостиницу, накормили до отвала мясом и
отправили обратно в океан, к семье.

14

Приводит мужик собутыльника домой ночевать.
- Ну, с кем будешь спать - со мной, или с женой?
- Да-а знаешь... Лучше с женой.
- Ну ладно. Переночевали. Утром хозяин спрашивает:
- Ну как спалось?
- Да, нормально вроде, только жена у тебя что-то холодная...
- Да вот, третий день похоронить не могу...

Партнеры

Реклама