Результатов: 11

1

Лето. Солнце. Июль. На лавочке перед многоэтажным киевским домом сидят бабушки и один грустного вида старичок с орденской планкой на груди. Как обычно, бабушки горячо обсуждают последние мировые и местные новости. Из подъезда дома вывозят на прогулку пожилого человека в инвалидной коляске, который немедленно вступает в разговор:
- О чем тут говорить: плохо живем. Я когда-то был у внука за границей: там все делается, чтобы жизнь пожилых людей и инвалидов была комфортной и удобной. На стоянках перед магазинами для них всегда лучшие места перед входом. Или взять, к примеру, проезд в общественном транспорте - он бесплатный, причем не только для самого инвалида, но и для его сопровождающего. А жилищного вопроса там фактически нет. Большинство инвалидов живет в домах, в которых передвижение для них не вызывает никаких проблем: специальные лифты, повсеместные спуски для инвалидных кресел. Говорят, там даже существуют целые дома, в которых проживают исключительно инвалиды. В таких домах, помимо лифтов и спусков, круглосуточно дежурит специальный персонал, который в случае чего поможет жильцу сделать покупки, уборку дома, стирку. Несколько раз за месяц за символическую плату инвалид даже может вызвать такси. Да что там говорить: в Париже есть даже Дом Инвалидов.
На какое-то время на лавочке воцарилась тишина. Грустный старичок с орденской планкой поднимает голову и произносит:
- У нас тоже есть свой Дом Инвалидов – это Верховная Рада.

2

Письмо Господину!
от президента Украины.
(по мотивам «Письмо в редакцию» В.С. Высоцкого)


Повелитель! Не иначе мы намедни, чуть не плача,
Коль до власти дорвались,
Вместо чтоб поесть, помыться, уколоться и забыться,
Как безумные в больнице, в нашей Раде собрались.

Говорил, круша трибуну, Яценюк – наш баламут:
Что на Харьков и Одессу из России танки прут,
Все мозги разбил на части, все извилины заплел,
В общем, Вы там не забудьте, мне пришлите валидол.

Уважаемый Обама, Вы скажите лучше прямо:
Про ЕС и Украину, ведь нельзя же, год подряд
То Кремлем нас испугают, дескать, подлый, напрягает,
То у вас собаки лают или Псаки говорят.

Мы кое в чем поднаторели, москалей мы бьем весь год,
Мы почти их победили, Полторак коль нам не врет,
А тех хлопцев, что покрепче, шлем воевать, кто не дурак,
Тут вдруг Минск, переговоры, вот те раз, нельзя же так!

Мы не сделали скандала, нам чего недоставало?
Мужиков нормальных мало, вот и нету вожаков.
Но на происки и бредни есть и СМИ у нас, и бредни,
И не испортят нам обедни злые происки врагов.

Мы то все прекрасно знаем: майданы, кризис и войну,
Это все придумал Путин, еще в двухтысячном году.
Про победы на Донбассе мы сочиняли много раз,
Но тут примчались Олланд с Меркель и остановили нас.

Мы еще предавали, что Россия голодает.
А они в ответ цинично: дескать, украинцам врут
Как ножом еще по сердцу, негодяи, изуверцы,
Шлют в Луганщину продукты, да и сами что-то жрут.


Депутаты в Раде воют, раскалились добела.
Вот как сильно беспокоят русофобские дела,
Все почти с ума свихнулись, даже кто безумен был,
И тогда Ляшко зачем-то, что он гей всем объявил.

Янукович вновь маячит: «вот он я», живой, гад, значит.
Говорит, что Украине: "не нужна эта война".
Нам осталось пожелать, чтобы в ад ему попасть.
И там пропасть на дне котла, как в Иловайске - навсегда.

Ну а завтра спросят люди, на Майдан придя с утра:
"Скоро жить мы станем лучше? Год уже прошел – пора".
Мы расскажем, безусловно, правду - им не все равно,
Удивительное рядом, но оно - запрещено.

Вон солдат, его недавно, выводили из котла,
Ну а он в волненье жутком, с растревоженным желудком,
Аж, взяла меня тоска, мне в лицо вопросом плюнул:
- Где там российские войска?


Он лежал, взволнован крайне, сообщеньем нас потряс,
Будто наш поход победный под Дебальцево погряз.
Сгинули, там наши части, не собрать от них кусков…
В общем, надоел порядком, бред безумных чудаков.

Те, кто выжил в катаклизме, пребывают в пессимизме,
Их вчера на БТРах на допрос к нам привезли.
И один из них, механик, рассказал, за мятный пряник,
Про татаров и монголов – про нашествие Орды.

Что там было, как ты спасся? Каждый лез и приставал,
Но механик только трясся и чинарики стрелял.
Он, то плакал, то смеялся, то щетинился как еж,
Он над нами издевался. Ну, контужен, что возьмешь?

Мы Донбасс бомбили с «градов»…
Подскажите же, как быть:
Чтобы нобелевку мира мне смогли уже вручить,
Сколько тысяч украинцев должен я еще убить?

Все, короче поспешите!
От дефолта сохраните и войну остановите,
Выручайте нас, не то,
Планово переместится, прямо к киевским границам,
Фронта линия АТО.

4

Кто бы мог подумать, что в XXI веке мир опять скатится в средневековье: Америка закрыта для европейцев, в самой Европе бродит чума, а на Руси-матушке распри между Киевским и Московскими княжествами, опричнина и бояре, славящие царя-батюшку...

5

Кто бы мог подумать, что в ХХI веке мир опять скатится в средневековье: Америка закрыта для европейцев, в самой Европе бродит чума, а на Руси-матушке распри между Киевским и Московскими княжествами, опричнина и бояре, славящие царя-батюшку...

8

Летом 1896 года в Киеве сошёл на перрон молодой американский эсквайр, приехавший по железной дороге из Петербурга. Эсквайра – а также его багаж – уже ждали переодетые в штатское агенты киевского жандармского управления. А накануне в Киев прилетела телеграмма за подписью Командира Корпуса жандармов Фрезе: «За американцем и его передвижениями вести неусыпный надзор. Технику не изымать, но использование вне пределов городских площадей и главных улиц воспретить. Драгомиров извещён особо. В случае интереса к американцу со стороны чинов военного ведомства – препятствий не чинить, но обо всех контактах доложить по форме».

Жандармы на вокзале сильно тревожились, потому что какого рода технику везёт американец – было ведомо только начальнику жандармского управления. Но слухи пошли самые фантастические – будто бы у иностранца в руках машина, заставляющая людей видеть то, чего нет. Поскольку незадолго до того был изобретён граммофон, заставляющий людей слышать то, чего нет поблизости – исключать правдивость слухов было никак нельзя. Жандармский штабс-ротмистр Мордвинов, который лично приехал на вокзал наблюдать за гостем, дал подчинённым и вовсе простую инструкцию: «Не давайте американцу крутить ручку машины. Ежели попробует крутить ручку – сшибайте с ног».

Американец, фамилия которого была Эллиот, впрочем, и не собирался распаковывать технику на вокзале. Погрузившись вместе с ящиком в коляску, он назвал извозчику адрес гостиницы и, весело глядя по сторонам, поехал по улицам солнечного Киева, вдыхая запахи пирогов, цветущих лип и конского навоза. Далеко уехать ему не пришлось – на первом же перекрёстке коляску остановили трое военных: офицер и двое дюжих вооружённых солдат. Офицер бросил пару слов извозчику, после чего на хорошем английском обратился к американцу: «Господин Эллиот, я адъютант генерала Драгомирова, командующего войсками Киевского военного округа. Вам придётся проследовать со мной, поскольку Его Высокопревосходительство желает с вами познакомиться».

Генерал Драгомиров был человек прямой, властный и, кроме того, со дня на день ожидал назначения киевским губернатором. Узнав, что в его округ – не просто военный, но приграничный – приезжает подозрительный иностранец с невиданной техникой, которую невесть для чего можно использовать, он решил, что негоже отдавать такую крупную птицу жандармам. Сыск сыском, но за раскрытые военные тайны спрашивать будут с него, а не с жандармского управления. По этой причине он приказал приготовить обед и провести мистера Эллиота в гостиную генеральского дома, как дорогого гостя.

После краткого представления генерал Драгомиров схватил быка за рога:
- Мистер Эллиот, правда ли, что у вас в ящике адская машина, заставляющая людей видеть галлюцинации?
- Вовсе нет, господин генерал. Это специальное устройство – киноаппарат. Он вовсе ничего не показывает. Он только записывает сцены, которые я хочу запечатлеть, на специальную ленту.
- Зачем же вы лжёте, мистер Эллиот? Мне достоверно известно, что в Париже, где испытывали такой аппарат, люди видели галлюцинации – причём массовые – и у нескольких женщин даже случились сердечные припадки.
- Да нет же, господин генерал. Сцены показывает другой аппарат – кинопроектор. А меня сюда направила фирма, с заданием – снять двенадцать коротких фильмов в городе Киеве. Снять городскую торговлю, снять казаков, снять праздничные гуляния, снять достопримечательности. Вот у меня и задание от генерального директора есть, - американец положил на стол письмо.
- Такую бумажку мой адъютант сочинит за десять минут, - веско сказал Драгомиров. – И неважно, что там закорючка петербургского жандармского управления. Здесь Киев, особый военный округ, а военная власть тут – я. Отвечайте живо – зачем вам снимать город Киев, его улицы, а в особенности – казаков? Разве у нас мало красивых женщин? Или вы приехали на край земли увидеть, как мальчишки торгуют караваями?
Мистер Эллиот развёл руками.
- Ну, раз вы не можете ответить, вот вам новое редакционное задание. Будете снимать свои короткие фильмы у меня в доме. Снимете моё чаепитие, снимете, как я сажусь на лошадь, снимете, как я одеваю мундир. И если я увижу галлюцинации либо случится что похуже – у этих молодцев у дверей отменные ружья, стреляют без промаха.

Что оставалось делать мистеру Эллиоту? Его поселили во флигеле генеральского дома, и за три дня он снял такие фильмы:
«Генерал Драгомиров выходит на прогулку»
«Генерал Драгомиров с женой ведут беседу»
«Генерал Драгомиров играет с собакой»
«Внук генерала Драгомирова ищет потерянную панамку» и многие другие.

Когда лента для съёмок закончилась, генерал Драгомиров, чрезвычайно довольный, сопроводил мистера Эллиота на вокзал. Остались ли заказчики довольны отснятым материалом, история умалчивает.

10

Кто бы мог подумать, что в ххI веке мир опять скатится в средневековье: Америка закрыта для европейцев, в самой Европе бродит чума, а на Руси-матушке распри между Киевским и Московскими княжествами, опричнина и бояре, славящие царя-батюшку...

11

А кто такой этот Валерий Косолапов, почему я должен писать о нем, а вы читать? Валерий Косолапов на одну ночь стал праведником, а если бы не стал, то мы бы не узнали поэму Евтушенко «Бабий Яр». Косолапов и был тогда редактором «Литературной газеты», которая 19 сентября 1961 года опубликовало эту поэму. И это был настоящий гражданский подвиг.
Ведь сам Евтушенко признавал, что эти стихи было легче написать, чем в ту пору напечатать. История написания связана с тем, что молодой поэт познакомился с молодым писателем Анатолием Кузнецовым, который и рассказал Евтушенко о Бабьем Яре. Евтушенко попросил Кузнецова отвести к оврагу, и был совершенно потрясен увиденным.
«Я знал, что никакого памятника там нет, но я ожидал увидеть какой-то памятный знак или какое-то ухоженное место. И вдруг я увидел самую обыкновенную свалку, которая была превращена в такой сэндвич дурнопахнущего мусора. И это на том месте, где в земле лежали десятки тысяч ни в чем неповинных людей, детей, стариков, женщин. На наших глазах подъезжали грузовики и сваливали на то место, где лежали эти жертвы, все новые и новые кучи мусора», - рассказывал Евтушенко.
Он спросил Кузнецова, почему вокруг этого места подлый заговор молчания? Кузнецов ответил потому что процентов 70 людей, которые участвовали в этих зверствах, это были украинские полицаи, которые сотрудничали с фашистами, и немцы им предоставляли всю самую черную работу по убийствам невинных евреев.
Евтушенко был просто потрясен, как он говорил, так «устыжен» увиденным, что за одну ночь сочинил свою Поэму, и в эту ночь точно был праведником. Утром его навестили несколько поэтов во главе с Коротичем, и он читал им новые стихи, потом еще звонил некоторым... кто-то «стукнул» киевским властям, и концерт Евтушенко хотели отменить. Но он не сдался и пригрозил скандалом. И в тот вечер впервые «Бабий Яр» прозвучал в зале.
«Была там минута молчания, мне казалось, это молчание было бесконечным. Там маленькая старушка вышла из зала, прихрамывая, опираясь на палочку, прошла медленно по сцене ко мне. Она сказала, что она была в Бабьем Яру, она была одной из немногих, кому удалось выползти сквозь мертвые тела. Она поклонилась мне земным поклоном и поцеловала мне руку. Мне никогда в жизни никто руку не целовал» - вспоминал Евтушенко.
Потом Евтушенко пошел в «Литературную газету». Редактором ее и был Валерий Косолапов, сменивший на этом посту самого Твардовского. Косолапов слыл очень порядочным и либеральным человеком, естественно в известных пределах. Его партбилет был с ним, а иначе он никогда бы не оказался в кресле главреда.
Косолапов прочел стихи прямо при Евтушенко и с расстановкой сразу сказал, что стихи очень сильные и нужные.
- Что мы с ними будем делать? – размышлял Косолапов вслух.
- Как что? – сделал вид, что не понял Евтушенко. – Печатать.
Прекрасно знал Евтушенко, что когда говорили «сильные стихи», то сразу прибавляли: «но печатать их сейчас нельзя». Но Косолапов посмотрел на Евтушенко грустно и даже с некоторой нежностью. Словно это было не его решение.
— Да. Он размышлял и потом сказал — ну, придется вам подождать, посидеть в коридорчике. Мне жену придется вызывать. Я спросил — зачем это жену надо вызывать? Он говорит — это должно быть семейное решение. Я удивился — почему семейное? А он мне — ну как же, меня же уволят с этого поста, когда это будет напечатано. Я должен с ней посоветоваться. Идите, ждите. А пока мы в набор направим.
Косолапов совершенно точно знал, что его уволят. И это означало не просто потерю той или иной работы. Это означало потерю статуса, выпадения из номенклатуры. Лишение привелегий, пайков, путевок в престижные санатории...
Евтушенко заволновался. Он сидел в коридоре и ждал. Ожидание затягивалось, и это было невыносимо. Стихотворение моментально разошлось по редакции и типографии. К нему подходили простые рабочие типографии, поздравляли, жали руку. Пришел старичок-наборщик. «Принес мне чекушечку водки початую, и соленый огурец с куском чернушки. Старичок этот сказал — держись, ты держись, напечатают, вот ты увидишь».
А потом приехала жена Косолапова и заперлась с ним в его кабинете почти на час. Она была крупная женщина. На фронте была санитаркой, многих вынесла на своих плечах с поле боя. И вот эта гренадерша выходит и подходит к Евтушенко: «Я бы не сказал, что она плакала, но немножечко глаза у нее были на мокром месте. Смотрит на меня изучающее и улыбается. И говорит — не беспокойтесь, Женя, мы решили быть уволенными».
Слушайте, это просто красиво. Это сильно: «Мы решили быть уволенными». Это был почти героический поступок. Вот только женщина, которая ходила на фронте под пулями, смогла не убояться.
Утром начались неприятности. Приехали из ЦК с криком: «Кто пропустил, кто проморгал?» Но было уже поздно – газета вовсю, продавалась по киоскам.
«В течение недели пришло тысяч десять писем, телеграмм и радиограмм даже с кораблей. Распространилось стихотворение просто как молния. Его передавали по телефону. Тогда не было факсов. Звонили, читали, записывали. Мне даже с Камчатки звонили. Я поинтересовался, как же вы читали, ведь еще не дошла до вас газета. Нет, говорят, нам по телефону прочитали, мы записали со слуха», - говорил Евтушенко.
На верхах, конечно, отомстили. Против Евтушенко были организованы статьи. Косолапова уволили.
Евтушенко спасла реакция в мире. В течение недели стихотворение было переведено на 72 языка и напечатано на первых полосах всех крупнейших газет, в том числе и американских. В течение короткого времени Евтушенко получил 10 тыс писем из разных уголков мира. И, конечно, благодарные письма писали не только евреи. Далеко не только евреи. Поэма зацепила многих. Но и враждебных акций было немало. Ему выцарапали на машине слово «жд», посыпались угрозы.
«Пришли ко мне огромные, баскетбольного роста ребята из университета. Они взялись меня добровольно охранять, хотя случаев нападения не было. Но они могли быть. Они ночевали на лестничной клетке, моя мама их видела. Так что меня люди очень поддержали, - вспоминал Евтушенко. - И самое главное чудо, позвонил Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Мы с женой сначала не поверили, думали, что это какой-то хулиган звонит, нас разыгрывает. Он меня спросил, не дам ли я разрешения написать музыку на мою поэму».
...У это истории хороший финал. Косолапов так достойно принял свое увольнение, что партийная свора перепугалась. Решили, что он оттого так спокоен, что наверняка за ним кто-то стоит. И через какое-то время его вернули и поставили руководить журналом «Новым миром». «А стояла за ним только совесть, - подвел итог Евтушенко. – Это был Человек.
Вадим Малев