51
Нужные слова.
Ездили на днях к корешу на дачу, огурцы поливать. Ну и, ближе к вечеру, в аккурат под огурцы, заговорили о роли отдельно взятого индивидуума в воспитании и формировании личности. Тема показалась крайне занятной, в связи с чем мне вспомнилась одна давнишняя история, довольно точно раскрывающая суть этого вопроса.
Был у нас в училище начальник строевого отдела, капитан второго ранга Кузьмин. Человек крайне сложного характера, жёсткий — в общем, вполне типичный для того канонического вида, в котором иные строевые офицеры предстают в анекдотах про злобную военщину. Боялись его жутко. Редкая птица пролетала мимо него безнаказанно: Кузьмин был из тех, кто спокойно мог докопаться до столба. Огрести можно было буквально за всё, особенно он любил неуставные фуражки-«грибаны» у старшекурсников. Рвал их собственноручно и тут же выбрасывал в урну, откуда, чуть позже, ошмётки «грибана» извлекались, после чего изделие реставрировалось, давая тем самым старт новой увлекательной охоте.
Заканчивал Анатолий Осипович наш факультет, служил турбинистом в «Стране Летающих собак» под названием Гремиха, что, без сомнения, оставило в его душе глубокие незаживающие раны, боль от которых отражались на подрастающем поколении будущих офицеров — на нас.
Случился у нас на третьем курсе, ближе к весне, большой залёт. Сути его, честно говоря, не помню, ибо всех их и не упомнишь; могу только сказать, что был он массовым, циничным, и исполненым в максимально вызывающей форме, которая только доступна курсантам третьего курса.
Естественно, безнаказанным такое оставить было невозможно, поэтому утром начался разбор полётов, который вылился в большое построение и громовую речь Кузьмина, ради такого случая прибывшего в наш корпус. Жили мы тогда на одном этаже с четвертаками и, видимо, для профилактики, командование решило вздрючить и их тоже.
Сто человек стояло в длинном коридоре жилого корпуса, первая шеренга делала виноватые лица, вторая — лениво перешёптывалась и откровенно скучала. Кузьмин медленно, заложив руки за спину, прохаживался вдоль строя и что-то говорил, не находя понимания у стоящих напротив: были это какие-то гневно-дежурные слова, положенные в подобающих случаях, но никого особо не трогавшие. Как обычно, все ждали выводов, от которых зависело ближайшее будущее стоявших в строю.
Потом он вдруг остановился и, резко сменив тон, спокойно сказал: «Вас здесь воспитывают, учат, и пытаются сделать из вас людей только для одного: для того, чтоб однажды, один раз в жизни — наступил ваш звёздный час. Не важно в какой форме это произойдёт: накроете ли вы собой амбразуру, как Матросов, спасёте ли товарища в отсеке, пожертвовав собой, или нажмёте в нужный момент одну единственную кнопку, которая предрешит исход аварийной ситуации. Всё, что вы здесь видите и слышите, запомните — всё! — нацелено именно на это. И постарайтесь сделать так, чтоб то, чему вас здесь учили, не пошло прахом из-за вашей же глупости и разгильдяйства. Вы должны выполнить своё предназначение».
Я хорошо помню многих, кто был на том построении — и своих, и старший курс. Стояли там Аряпа с Любушкиным, которых знает теперь полстраны, стоял в том строю и Димон Колесников по кличке «Золотой», который спустя несколько лет своим последним письмом прославил на весь мир дух русских моряков.
Когда опубликовали его знаменитое «Отчаиваться не надо», я подумал: «Ну вот, Димон, это и была твоя амбразура».
Не знаю, вспомнит ли сейчас Кузьмин эту историю; вполне допускаю, что и нет, потому что для него всё это было рядовой взбучкой — одной из тех, что он задавал направо и налево регулярно. Для меня же эти простые формулировки стали той самой прокламацией, что до конца жизни бережно носится в левом нагрудном кармане.
Вот так и бывает иногда: воспитывали-воспитывали десятки педагогов, а потом встал вдруг незамудреный человек и, найдя нужные слова, в доступной форме объяснил — кто ты, зачем, и для чего. Я чертовски горжусь тем, что меня учили такие люди.
Встретит его кто — привет передавайте и поклон земной.
|