Результатов: 14

3

Вслед истории "про настоящий сыр".Не смешно,зато правда жизни.
Когда мой муж приехал в первый раз из своей жирной Голландии в нашу тощую оголодавшую Молдову 90-х годов,пошли мы вместе по продукты в магазин-самый большой и роскошный супермаркет города.В отделе сыров-аж 10 сортов .Среди них самый популярный -"голландский". Предлагаю выбрать именно этот. Муж ,выслушав перевод и обьяснения,продолжает с недоумением вопрошать " Голландский какой? Гауда,Эдам,Лимбургский,Амстердаммер старый?" Мне это показалось просто выпендрежем.Чуть позже я прочла в газете статистику,согласно которой 40% молдавского населения никогда в жизни не пробовали желтых сыров твердых сортов,потому что он им не по карману. Я отчасти относилась к этой категории- держалась диеты.
А когда я потом переехала в Голландию и стала на рынке покупать сыр ( которых там великое множество сортов ),то выбор выглядел так- с моей стороны на тщательно выученном и выговариваемом голландском,что сразу выдает иммигранта-первогодка,
" мне вот этот в больших дырках,вон тот в зеленых звездочках, и этот вонюченький с маленкими дырочками." Продавец,не скрываясь хихикая , переводит для себя " 300 грамм Эдам....200 грамм фермерского с крапивой, 200 грамм лимбурга...".Причем он всегда меня понимал,гад-не первый год на туристских тропах работал.

4

Если в шесть лет родители отдают тебя в музыкальную школу по классу бандуры, чаще всего это означает, что они хотят вырастить из тебя бойца. Воина. Юного самурая, который может поднимать вес в несколько раз больше собственного, неведомым самому себе способом распределять пять пальцев на все шестьдесят четыре струны этого пыточного инструмента, коварно принявшего облик музыкального, и стоически выносить насмешки одноклассников, играющих на, хотя и скучных, но более конвенциональных инструментах. Моя преподавательница украинской литературы, экзальтированно-патриотичная женщина, у которой на теле наверняка сплелись воедино строки поэм Ивана Франко и Леси Украинки, любила хвалить меня за выбор бандуры в качестве профильного инструмента. «Вот, — потрясала она могучей рукой, указывая пальцем на развешанные по стенам кабинета многочисленные портреты казачьих ватажков и поэтов, — они гордились бы тобой!». Я грустно и немного виновато смотрела в суровые глаза казака Мамая, поблёскивавшие из-под насупленных бровей, и понимала, что мне необходимо убить своей бандурой несколько десятков тысяч турок, чтобы он действительно гордился мною.

Искусство игры на бандуре преподавала мне Наталья Владиславовна. Сейчас я очень чётко понимаю, что она, на самом-то деле, учила меня Жизни, и, возможно, самые главные уроки в этой жизни я усвоила именно благодаря Наталья Владиславовне. Так, я навсегда уяснила, что сочетание дешёвого растворимого кофе и не самых дорогих сигарет дарует дыханию аромат, который решительно не красит ни даму, ни офицера. А ещё однажды, чтобы избежать урока, назначенного на семь утра вторника, я решилась на отчаянную хитрость и нарисовала под глазами круги маминой тушью в надежде, что очевидная усталость и отработанное заранее страдание в глазах размягчат стальное сердце Натальи Владиславовны и она разрешит мне покинуть это место скорби и страданий. Не размягчило — вместо этого она вызвала моего отца и долго читала ему лекцию о недопустимости домашнего насилия. Вернувшись домой, он крепко приложил меня по затылку, продемонстрировав, что урок им усвоен не был.

Но самую главную премудрость, которую я вынесла из общения с Натальей Владиславовной, я не забуду никогда. Она заключается в том, что, если уж тебе показывают член, не спеши воротить нос, для начала присмотрись.

Это случилось, когда в моём десятом классе Вельзевул дёрнул наш ансамбль отправиться на Всеукраинский фестиваль бандуристов Украины — ну, или что-то в этом духе. Так или иначе, основные вводные верны — были бандуры, был фестиваль, был Крым. То было забытое нынче время, когда ещё можно было приехать в Ялту и не беспокоиться, что твой чехол для бандуры примут за диковинное орудие массового убийства, разработанное бандеровцами для особо изощрённого уничтожения христианских детей, а тебя саму — за террориста. Итак, приехав, мы отправились знакомиться с коллегами — Владиславовна и наша концертмейстер продемонстрировали нам свои недюжинные навыки убойного флирта с престарелыми львовскими дирижёрами, мы неуверенно отрепетировали «Якби мені черевики» в актовом зале, а после были предоставлены сами себе.

Пройдясь по набережной и сфотографировавшись с десятками орлов и шиншилл, мы с нашим преподавательским составом в количестве двух штук начали по очереди играть в занятную игру «покури незаметно», в которой вторая команда уверенно делала вид, что не понимает, зачем первая периодически отстаёт, а затем возвращается с преувеличенно незамутнёнными лицами и активно жуёт жвачку. Но эта игра определённо нам нравилась — ведь в ней не было проигравших.

Побродив по Ялте около полутора часов и смирившись с мыслью о том, что делать нам решительно нечего, мы посовещались и отправились кататься на канатную дорогу, ведущую на Ай-Петри. Я до сих пор не до конца понимаю, как было принято это решение и откуда растут ноги моей вопиющей непопулярности в коллективе, но созерцать горы я отправилась в одной кабинке с Натальей Владиславовной и концертмейстером. Стоило нам отъехать примерно на метр, как в наше временное жестяное пристанище врезалась ворона и с пронзительным воплем упала вниз. Казалось бы, суицидальное пернатое должно было бы дать нам понять, что, если мы продолжим эту поездку, то не забудем её уже никогда, однако мы почему-то совершенно спокойно продолжали уверенно двигаться дальше. Впрочем, выбора-то у нас всё равно не было.

Когда была проделана ровно половина пути, дорога, разумеется, остановилась. Мы гордо висели в жестяной кабинке над узкой горной дорогой, многозначительно вглядывались в горизонт, обменивались ничего не значащими фразами вроде «хорошо висим», «это на счастье» и «повезло, что вообще не упали». И тут на дороге под нами появился он. Человек, ради которого всё и затевалось. Мужчина средних лет, седой, с небольшими залысинами; однако наличие у него особенного, животного шарма ощущалось даже на расстоянии. С вполне уместной театральщиной незнакомец распахнул плащ, под которым, как водится, не было абсолютно ничего, слегка поклонился нам (по крайней мере, так нам показалось сверху), возложил руки на член и принялся самозабвенно и упоённо мастурбировать. Мои спутницы издали вопли праведного гнева, я же, на тот момент ещё не до конца понимавшая, что происходит, с вежливой заинтересованностью продолжала наблюдать за процессом. Мне по какой-то непонятной причине казалось, что, стоит мне отвести от него взгляд, произойдёт нечто ужасное.

Впрочем, ужасное, так или иначе, произошло. Наталья Владиславовна и концертмейстер приутихли, я слегка покосилась на них, дабы убедиться в том, что они живы. То, что я увидела при взгляде на них, напоминало зарисовку на тему «Любовника леди Чаттерлей» — сбившиеся страстные локоны, учащённое дыхание, лёгкий румянец, оттеняющий скулы. Концертмейстер почему-то держалась за рукав Натальи Владиславовны, приговаривая: «Наташа, смотри», будто были хоть минимальные шансы того, что Наташа могла не смотреть. Чувствуя себя определённо лишней на этом торжестве зрелой сексуальности, я вновь взглянула на мужика, который дрочил, — мне всё ещё казалось страшно невежливым, а, может быть, просто страшным игнорировать его перформанс. Стоит признать, действо носило и вправду впечатляющий характер: будучи определённо не новичком в благородном деле публичной дрочки, наш герой картинно отставлял ногу на большой валун, периодически вскидывал голову, чтобы солнце бликовало в его седой гриве, и не забывал поглядывать на публику — ведь, как известно любому хорошему артисту, визуальный контакт — это главное.

А потом всё завершилось.

Мужчина небрежным и явно отрепетированным движением отряхнул руку, накинул плащ и скрылся в кустах. Наталья Владиславовна и концертмейстер шумно выдохнули. Мне захотелось лечь на пол, вдохнуть запах ржавчины и плакать. Разумеется, именно на этом моменте канатная дорога вздрогнула, бодро встряхнулась и неспешно поехала дальше. Мы нетвердым шагом вышли на смотровую площадку. «Ну? — радостно воскликнула Наталья Владиславовна, поправляя прическу и закуривая, уже даже не скрываясь. — А дальше у нас что?».

5

P.S. к ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Один веселый случай к своему вчерашнему посту я решил рассказать отдельно, чтобы не затягивать повествование. Добавлю к эпизоду битвы между новым проректором, поклявшимся, что отныне во всех туалетах его родного университета всегда будет бумага, и неизвестными злодеями, которые эту бумагу оттуда упорно тащили. Целыми рулонами.

Проректор не уставал подписывать счета, но начинал изумляться. Он знал и любил свой университет. Знаменитый не только в стране, но и в мире. Блестящее собрание культурных людей, подобных которому во всей стране можно пересчитать по пальцам руки неопытного фрезеровщика. Охрана докладывала: попыток выноса рулонов наружу не выявлено. Прячут в рюкзаках, суки. Досмотр рюкзаков проректор устраивать не стал, потому что выпал в осадок, самолично натолкнувшись в коридоре на престарелого академика. Который спокойно и неторопливо, ничуть не скрываясь, нес в руке рулон туалетной бумаги.

- Как же так, имя-отчество - сказал охреневший проректор - я думал, что это балбесы-студенты бумагу того.

- Да нет, преподаватели тоже. Я, наверно, последний, кто решил присоединиться. Видите ли. Вы новичок в этом здании. А я тут хожу с рулоном напоказ уже несколько десятилетий. Но до этого - со своими собственными. Меня даже в партком вызывали. Стыдили. Но бумага в туалете от этого, увы, не появилась. При втором вызове я пригрозил, что начну ходить в туалет с газетой, выбирая те, где на первой полосе портрет дорогого и любимого Леонида Ильича. Больше не беспокоили. Но и бумагу не повесили. Вот я и взял частичную компенсацию. Мог бы и больше взять, несколько десятков. Но мне уже не надо. Нет у меня привычки срать в родном университете. С тех самых пор, когда даже сидений на унитазах не было. Уж лучше дома. Так что одного вашего рулона мне вполне хватит. До того дня, когда с почестями меня отсюда вынесете и бюст установите.

"Компенсация" для всего профессорско-преподавательского состава заняла недели три. После этого туалетную бумагу воровать перестали. Начисто. Не понадобились закупки хитрых изобретений скаредной западной цивилизации - дозаторов туалетной бумаги, с замком и ключиком. Один рулон на вертушке, другой в углу в запасе. Так удобнее, чувствуешь себя как дома. В некоторых культурных средах даже экономический пофигизм приводит к экономии.

6

Мой бывший директор порядком бесил меня, пока работал в этой должности. Мы вкалывали как ишаки, кругом авралы, а как ни зайдешь к нему – да там просто опушка отдыха. Око покоя и дали ладья. Сидит один, ничем не занят. Не скрываясь, смотрит футбольный матч. Никому на хрен не нужен. Одно хорошо – сидит на попе ровно, от звонка до звонка. Всегда и всем доступен, любой вопрос решает за минуты.

Особенно я оценил легкость отправки в командировки. В другой конторе мне для этого приходилось 17(!) подписей собирать и плодить том документов. Возни на две недели. А тут сказка – устный минутный дебат. Я обосновываю, в ответ летят два-три вопроса. Точные, как акупунктура. Он вообще был молчалив. Вполне мог послать нахрен по итогам дебатов, вежливо.

Зато когда он молвил свое ОК и возвращался к просмотру матча, далее наступало чудо. От меня не требовалось ни единой бумажки. Все вертелось само. Я называл его секретарше день и час, не позже которого я должен был прибыть в тот или иной город, и не раньше которых оттуда убыть. С этих моих слов из ниоткуда появлялись: приказ о командировке, служебное задание, заявка на внешний сервис. Покупались авиабилеты, бронировался отель, организовывался трансфер, оплачивался оргвзнос конференции, виза и медицинская страховка – все это без моего участия. Меня спрашивали выбрать из пары готовых вариантов и что-то подписать.

Такой сервис доступен сейчас в России разве что ректорам крупных университетов. А я в общем-то просто менеджер среднего звена. Не по Сеньке шапка. Но люди быстро привыкают к хорошему.

Понял я, кого мы потеряли с прочной репутацией директора-бездельника, когда его очень нехорошо сместили и назначили нового. Молодого и ретивого. Вникал во все детали, завел исчерпывающие регламенты. Мы их месяца три писали в приказном порядке, но ни у кого сил не хватило дочитать продукцию соседнего отдела.

Сейчас он тоже история – давно уволили и его, и человека, его назначившего, и его начальника, и начальника его начальника. Запомнился игрой желваками и тем, что я заколебался прорываться в его кабинет по самым неотложным вопросам. Там всегда стояла живая очередь из других семи начальников отделов. Документацию по командировкам пришлось писать самому и собирать многочисленные визы. Устные дебаты, а надо ли ехать вообще, и зачем, растягивались до часа – чел явно был не в теме и с энтузиазмом в нее входил. Потом кончились пластиковые стаканчики в диспенсере для холодной и горячей воды. Потом и сама вода. Следом накрылся картридж цветного А3 принтера. Вскоре закончилась бумага и для обыкновенного. Начала рушиться сеть. Уволилась половина сотрудников. Впрочем, пятеро из них, самые красавицы, практически одновременно ушли в декрет. Две из них потом даже родили в один день. Во всех этих уходах новый начальник всерьез подозревал хитрую интригу предыдущего.

А у меня наступила ностальгия по прежнему директору-бездельнику. Созвонился, встретился с ним в ресторанчике. Поговорили за жизнь. Он теперь генеральный директор крупного издательства. «Да работы, собственно, никакой» - сказал флегматично – «сложившийся коллектив, хороший главный редактор. Выпуск сделает. А мое дело – чтобы _всегда_ была бумага для наших туалетов и для нашей газеты». Сказал именно в этом порядке. Именно с таким, очень мягким ударением.
- Футбольные матчи на новой работе по-прежнему смотрите? – ехидно спросил я.
- Ну да. А че там еще делать?

7

Уральская сказка

Служил я в славном городе Златоуст!
Объект был стандартен: периметр, внутри какие-то постройки и производство, в основном под землёй. Секретно!!!
В мои задачи, как первого помощника начальника караула, входили проверки постов. Посты располагались у каждого здания и имели из себя - будку зелёного цвета с дверью и стеклянным окошком, для наблюдения через оное за обстановкой в непогоду.
Зима!
В тот день морозец был даже для тех краёв крутоват - минус тридцадь!
Всем караульным выдали кроме овечьих полушубков ещё и огромные, овечьи же, тулупы. Никто морозить солдат не хочет, армейское сострадание иногда имело место быть! В таких условиях смена постов проходит раз в два часа. А у меня проверки, вместо - раз в четыре часа, превратились в постоянное брождение по объекту, с редкими заходами в караул, чаю попить. Офицер, не скажу сейчас, кто (жив ещё), отрядил мне в помощь солдатика с рацией. Типа будешь на связи!! У всех сейчас слово связь - ассоциируется с коммуникатором, весом в сто грамм. А рация та весила 22 кило! Но история не об этом. Солдат хоть и уставал носить "тот мобильник", но хоть потел! Значит перегревался! Значит не мёрз! И ещё. Радисты менялись, каждые два часа, а я - ползал часами между постов. А объект не маленький. Аккурат пройти все посты и сменить радиста. Ну минут пять в карауле попить чаю, пока на рации батарею меняют. Вот.
Это преамбула.
А теперь мякотка!
Подхожу к посту, ну например №4. Будочка, зелёная, с окошком стеклянным... Внутри часовой, спит засранец. Ибо вижу лицо через стекло окошка. Не особо скрываясь, подхожу и криком пытаюсь часового испугать! Чтоб и проснулся и обоссался! А вот тут я сам и упал, смеясь!
Часовой-то проснулся и даже дёрнулся мне навстречу, но..
Примёрз соплями к стеклу окошка! Морозец же! И дёргался, пытаясь выйти из будки с докладом, что за время несения службы происшествий не случи..... Я упал, под аккомпанимент радиста со всхлипываниями! Примёрз солдатик крепко! Голову не повернуть! Дёргается, как бесноватый, паникует от беспомощности и страха передо иной, проверка-то именно для того, чтоб не спал! Отчего сюр ситуации только накалялся! Я валяюсь на снегу, от смеха. Радист мычит, придавенный рацией и ситуацией!
Радиста я успокаивал минут десять от конвульсий! Потому, что отлеплял я часового из плена соплей и мороза с помощью спичек и подъ-бок, поджигая спички с обратной стороны стекла. Освободил. Ещё поржали все вместе. Оставил радиста на посту, охладиться, до смены. А чудика утащил в караул.
После этого попросил коменданта менять посты в такие морозы каждый час. Мог ведь и замёрзнуть, бедолага. А было мне тогда лишь 22 года. Я поздно в армию пошёл. Но об этом потом расскажу.

8

О презумпции невиновности …

Для высших властных ворюг-чиновников
Презумпция невиновности, как спасение, -
Для Сердюкова и других «полковников»!
Она, как НЛО, как неопознанное явление:

Скрываясь в бездне судейской «кутерьмы», -
Спасает «нужных» чиновников от тюрьмы!

Акындрын – 05.03.2019

9

Обсуждение сотрудницы бухгалтерии, которая не скрываясь целый день ковыряет в носу:
xxx: есть люди в финансах(ещё в какой либо сфере не бум-бум)зато в другой спецы, а тут прям не знаю, какой у нее талант
yyy: дОбыча полезных ископаемых)

10

Когда мне было 6 лет, а моему двоюродному брату 5, мы помогали бабушке на даче. Дела были нужные и важные - на крыше дачи посидеть, в бочке искупаться,пойманному коту на хвост баночку привязать (легко, что ли, думаете?), из рогаток по птичкам пострелять, из трубочек поплеваться, да мало ли дел у настоящих мужчин на даче. Однажды мы обнаружили, что у соседской бабушки клубника явно крупнее, чем у нашей. Это же невооруженным взглядом видно было, куда раньше глаза наши смотрели? Был разработан беспроигрышный разведчиско-диверсионный план из трех частей - когда наша бабушка начнет варить еду, мы: 1 - скрываясь в зарослях растущих на даче растений, по-пластунски между грядками подползаем к соседской клубнике; 2 - объедаем ее; 3- стремительно уползаем в безопасное место. Первая часть плана была релизована безупречно, и мы приступили ко второй. И тут мы обнаружили, что наша бабушка способна бесшумно подкрадываться к диверсантам с хворостиной в руке. Более того, она способна, держа одного диверсанта за руку, засунуть голову второго в юбку между ног и парочку-другую раз вложить ума в диверсантскую задницу, потом поменять диверсантов местами, причем сделать это ну очень быстро. Мы были ошеломлены и деморализованы. Потом мы, подвсхлипывая, почесывась и размышляя о причинах провала, наблюдали, как она собирала соседскую клубнику в эмалированую мисочку белого цвета, а нашу - в такую же мисочку, но с цветочками (или наоборот). Когда она принесла эти мисочки нам и заставила есть , мы нехотя ели клубнику и понимали, что на наших глазах бабушка опять нас надурила - клубника в мисочках была одинакого размера!!! Когда началась голосовая воспитательная часть, мы поняли, что надо было потренироваться ползать, а то задницы наши торчали поверх грядок, на чем мы и спалились. Следующая наша операция по съеданию нескольких слив с соседского дерева завершилась победой.

11

А у нас в районе есть опасный маньяк.
Обычно он выходит на охоту вечером - когда на улице ещё не стемнело и полно людей.
Он ходит и тщательно выбирает жертву, ни от кого не скрываясь. Жертва
ещё даже ничего не подозревает, а он уже начинает приближаться по спиральной
траектории. И вроде бы смотрит совсем в другую сторону, но на самом деле
ни на минуту не выпускает жертву из поля зрения.
Приблизившись, он, наконец нападает на жертву и начинает её мучить. Изощрённо,
не давая никаких шансов спастись бегством. Отпускает только тогда, когда жертва
приобретает бледно-зелёный цвет. Тогда он милостиво позволяет ей скрыться на
дрожащих ногах.
Это совсем безобидный старичок. Он просто очень любит общение. Он не зарежет
ножом, не задушит и не изнасилует. Но заболтает до полусмерти.
Мы его так и называем: дед-заболтун.

12

Доигрался

В Екатеринбурге задержали афериста, который шесть лет скрывался от следствия, при этом став известным актером.

Настоящая фамилия актера Ванецкого, которого арестовали после спектакля в одном из театров, — Аверкин. Он был директором авторынка в Тюмени. Чтобы скрыться от следователей, он стал актером и в течение многих лет выходил на поклоны. От гастролей мужчина отказывался, так как не мог купить билет на свой паспорт.

«Конечно, шок, непонимание, кто, что это за люди вообще. Как могли взять и вывезти человека», — прокомментировала инцидент актриса и гражданская жена задержанного Ирина Францева. Шесть лет она жила с человеком, не подозревая, что он совсем не тот, за кого себя выдает.

По ее словам, правоохранители объяснили ей, что мужчина находится в розыске, и его увозят в Тюмень.

Директор тюменского авторынка ранее переоформлял на себя автомобили, которые выставлялись на продажу. Средства получал он лично, а не продавцы.

«Скрываясь от правоохранительных органов мужчина переехал в Екатеринбург, где представлялся вымышленным именем, ссылаясь на утерю паспорта. Стражи определили местоположение подозреваемого и задержали его», — объяснила врио начальника пресс-службы ОМВД по Тюменской области Наталья Хорошева.

В театре все пребывают в шоке, ищут замену ведущему актеру и обещают ждать его после тюрьмы. Тем более, что харизматичный актер уже обзавелся фан-клубом поклонников...

13

В сине-лазоревом небе Лас-Пальмаса висел человек. В люльке – профессиональном приспособлении, закрепленном на спине. Электрик круизного парусника, что зашел в город утром, чинил гирлянду разноцветных фонарей, что пролегала по самому верху мачт. И казалось, если чуть только прищурить восхищенный глаз, что человек висит прямо в небе.
- Смотри, - толкнул я судового сварщика, к которому был приставлен сейчас и принеси-подай помощником, и пожарной вахтой одновременно. - Вон, между мачтами!.. Как в небе висит!
Сварщик цокнул языком на свой манер, и опять скрываясь за черным своим стеклом, проворчал:
- Руж-жа нету!
- Чего?
- Ружья, говорю, блин, нет!
Оценил, называется, картину.

https://proza.ru/2016/05/02/2035

14

СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА

Женщина была очень старой — ей было, по всей видимости, около 90. Я же был молод — мне было всего 17. Наша случайная встреча произошла на песчаном левом берегу Днепра, как раз напротив чудной холмистой панорамы правобережного Киева.

Был солнечный летний день 1952 года. Я играл с друзьями в футбол прямо на пляжном песке. Мы хохотали и орали что есть мочи.

Старая женщина, одетая в цветастый, до пят, сарафан, лежала, скрываясь от солнца, неподалеку, под матерчатым навесом, читая книгу. Было весьма вероятно, что наш старый потрёпанный мяч рано или поздно врежется в этот лёгкий навес, покоившийся на тонких деревянных столбиках. Но мы были беззаботными юнцами, и нас это совсем не беспокоило. И в конце концов, мяч действительно врезался в хрупкое убежище старой женщины! Мяч ударил по навесу с такой силой, что всё шаткое сооружение тут же рухнуло, почти похоронив под собой несчастную старушку.

Я был в ужасе. Я подбежал к ней, быстро убрал столбики и оттащил в сторону навес.

— Бабушка, — сказал я, помогая ей подняться на ноги, — простите.

— Я вам не бабушка, молодой человек, — сказала она со спокойным достоинством в голосе, отряхивая песок со своего сарафана.
— Пожалуйста, не называйте меня бабушкой. Для взаимного общения, юноша, существуют имена. Меня зовут Анна Николаевна Воронцова.

Хорошо помню, что я был поражён высокопарным стилем её речи. Никто из моих знакомых и близких никогда не сказал бы так: «Для взаимного общения, юноша, существуют имена...«Эта старушка явно была странной женщиной. И к тому же она имела очень громкое имя — Воронцова! Я был начитанным парнем, и я, конечно, знал, что это имя принадлежало знаменитой династии дореволюционных российских аристократов. Я никогда не слыхал о простых людях с такой изысканной фамилией.

— Простите, Анна Николаевна.
Она улыбнулась.
— Мне кажется, вы хороший юноша, — сказала она. — Как вас зовут?
— Алексей. Алёша.
— Отличное имя, — похвалила она. — У Анны Карениной был любимый человек, которого звали, как и вас, Алексей.
— Анна Николаевна подняла книгу, лежавшую в песке; это была «Анна Каренина». — Их любовь была трагической — и результатом была её смерть. Вы читали Льва Толстого?

— Конечно, — сказал я и добавил с гордостью: — Я прочёл всю русскую классику — от Пушкина до Чехова.

Она кивнула.

— Давным-давно, ещё до революции, я была знакома со многими русскими аристократами, которых Толстой сделал героями своих романов.

… Современному читателю, я думаю, трудно понять те смешанные чувства, которые я испытал, услышав эти слова. Ведь я был истинным комсомольцем, твёрдо знающим, что русские аристократы были заклятыми врагами трудового народа, презренными белогвардейцами, предателями России. А тут эта женщина, эта хрупкая симпатичная старушка, улыбаясь, бесстрашно сообщает мне, незнакомому парню, что она была знакома с этими отщепенцами! И, наверное, даже дружила с ними, угнетателями простого народа!..

Моим первым побуждением было прервать это странное — и даже, возможно, опасное! -— неожиданное знакомство и вернуться к моим футбольным друзьям, но непреодолимое любопытство, которому я никогда не мог сопротивляться, взяло верх, и я нерешительно спросил её, понизив голос:

— Анна Николаевна, Воронцовы, мне кажется, были князьями, верно?
Она засмеялась.
— Нет, Алёша. Мой отец, Николай Александрович, был графом.

— … Лёшка! — кричали мои товарищи. — Что ты там делаешь? Ты будешь играть или нет?

— Нет! — заорал я в ответ. Я был занят восстановлением разрушенного убежища моей новой знакомой — и не просто знакомой, а русской графини!-— и мне было не до моих футбольных друзей.

— Оставьте его в покое, — объявил один из моих дружков. — Он нашёл себе подружку. И они расхохотались.

Женщина тоже засмеялась.

— Я немного стара, чтобы быть чьей-либо подружкой, — сказала она, и я заметил лёгкий иностранный акцент в её произношении. — У вас есть подружка, Алёша? Вы влюблены в неё?

Я смутился.
— Нет, — сказал я. — Мне ведь только 17. И я никогда ещё не был влюблён, по правде говоря.

— Молодец! — промолвила Анна Николаевна. — Вы ещё слишком юны, чтобы понять, что такое настоящая любовь. Она может быть опасной, странной и непредсказуемой.
Когда я была в вашем возрасте, я почти влюбилась в мужчину, который был старше меня на 48 лет. Это была самая страшная встреча во всей моей жизни. Слава Богу, она длилась всего лишь 3 часа.

Я почувствовал, что эта разговорчивая старая женщина вот-вот расскажет мне какую-то удивительную и трагическую историю.

Мы уже сидели под восстановленным навесом и ели яблоки.

— Анна Николаевна, вы знаете, я заметил у вас какой-то иностранный акцент. Это французский?

Она улыбнулась.
— Да, конечно. Французский для меня такой же родной, как и русский…
Тот человек, в которого я почти влюбилась, тоже заметил мой акцент. Но мой акцент тогда был иным, и иным был мой ответ. И последствия этого ответа были ужасными! — Она помолчала несколько секунд, а затем добавила:
— Это случилось в 1877 году, в Париже. Мне было 17; ему было 65…

* * *
Вот что рассказала мне Анна Николаевна Воронцова в тот тихий летний день на песчаном берегу Днепра:

— … Он был очень красив — пожалуй, самый красивый изо всех мужчин, которых я встречала до и после него — высокий, подтянутый, широкоплечий, с копной не тронутых сединой волос. Я не знала его возраста, но он был очень моложавым и казался мне мужчиной средних лет. И с первых же минут нашего знакомства мне стало ясно, что это был умнейший, образованный и обаятельный человек.

В Париже был канун Рождества. Мой отец, граф Николай Александрович Воронцов, был в то время послом России во Франции; и было неудивительно, что его пригласили, вместе с семьёй, на празднование Рождества в здании французского Министерства Иностранных Дел.

Вы помните, Алёша, как Лев Толстой описал в «Войне и Мире» первое появление Наташи Ростовой на московском балу, когда ей было шестнадцать, — её страхи, её волнение, её предчувствия?.. Вот точно так же чувствовала себя я, ступив на паркетный пол министерства, расположенного на великолепной набережной Кэ д’Орсе.

Он пригласил меня на танец, а затем на другой, а потом на третий… Мы танцевали, раговаривали, смеялись, шутили — и с каждой минутой я ощущала, что я впервые встретила мужчину, который возбудил во мне неясное, но восхитительное предчувствие любви!

Разумеется, мы говорили по-французски. Я уже знала, что его зовут Жорж, и что он является сенатором во французском парламенте. Мы отдыхали в креслах после бешеного кружения в вальсе, когда он задал мне тот самый вопрос, который вы, Алёша, задали мне.

— Анна, — сказал он, — у вас какой-то странный акцент. Вы немка?
Я рассмеялась.
— Голландка? Шведка? — спрашивал он.
— Не угадали.
— Гречанка, полька, испанка?
— Нет, — сказала я. — Я русская.

Он резко повернулся и взглянул на меня со странным выражением широко раскрытых глаз -— растерянным и в то же время ошеломлённым.
— Русская… — еле слышно пробормотал он.
— Кстати, — сказала я, — я не знаю вашей фамилии, Жорж. Кто вы, таинственный незнакомец?

Он помолчал, явно собираясь с мыслями, а затем промолвил, понизив голос:
— Я не могу назвать вам мою фамилию, Анна.
— Почему?
— Не могу.
— Но почему? — настаивала я.
Он опять замолчал.
— Не допытывайтесь, Анна, — тихо произнёс он.

Мы спорили несколько минут. Я настаивала. Он отказывался.

— Анна, — сказал он, — не просите. Если я назову вам мою фамилию, то вы немедленно встанете, покините этот зал, и я не увижу вас больше никогда.
— Нет! Нет! — почти закричала я.
— Да, — сказал он с грустной улыбкой, взяв меня за руку. — Поверьте мне.
— Клянусь! — воскликнула я. — Что бы ни случилось, я навсегда останусь вашим другом!
— Не клянитесь, Анна. Возьмите назад свою клятву, умоляю вас.

С этими словами он полуотвернулся от меня и еле слышно произнёс:
— Меня зовут Жорж Дантес. Сорок лет тому назад я убил на дуэли Пушкина…

Он повернулся ко мне. Лицо его изменилось. Это был внезапно постаревший человек; у него обозначились тёмные круги под глазами; лоб перерезали морщины страдания; глаза были полны слёз…

Я смотрела на него в неверии и ужасе. Неужели этот человек, сидевший рядом со мной, был убийцей гения русской литературы!? Я вдруг почувствовала острую боль в сердце. Разве это мыслимо?! Разве это возможно!? Этот человек, в чьих объятьях я кружилась в беззаботном вальсе всего лишь двадцать минут тому назад, этот обаятельный мужчина безжалостно прервал жизнь легендарного Александра Пушкина, чьё имя известно каждому русскому человеку — молодому и старому, бедному и богатому, простому крестьянину и знатному аристократу…

Я вырвала свою ладонь из его руки и порывисто встала. Не произнеся ни слова, я повернулась и выбежала из зала, пронеслась вниз по лестнице, пересекла набережную и прислонилась к дереву. Мои глаза были залиты слезами.

Я явственно чувствовала его правую руку, лежавшую на моей талии, когда мы кружились с ним в стремительном вальсе…Ту самую руку, что держала пистолет, направленный на Пушкина!
Ту самую руку, что послала пулю, убившую великого поэта!

Сквозь пелену слёз я видела смертельно раненного Пушкина, с трудом приподнявшегося на локте и пытавшегося выстрелить в противника… И рухнувшего в отчаянии в снег после неудачного выстрела… И похороненного через несколько дней, не успев написать и половины того, на что он был способен…
Я безудержно рыдала.

… Несколько дней спустя я получила от Дантеса письмо. Хотели бы вы увидеть это письмо, Алёша? Приходите в понедельник, в полдень, ко мне на чашку чая, и я покажу вам это письмо. И сотни редких книг, и десятки прекрасных картин.

* * *
Через три дня я постучался в дверь её квартиры. Мне открыл мужчина лет шестидесяти.
— Вы Алёша? — спросил он.
— Да.
— Анна Николаевна находится в больнице с тяжёлой формой воспаления лёгких. Я её сын. Она просила передать вам это письмо. И он протянул мне конверт. Я пошёл в соседний парк, откуда открывалась изумительная панорама Днепра. Прямо передо мной, на противоположной стороне, раскинулся песчаный берег, где три дня тому назад я услышал невероятную историю, случившуюся с семнадцатилетней девушкой в далёком Париже семьдесят пять лет тому назад. Я открыл конверт и вынул два
листа. Один был желтоватый, почти истлевший от старости листок, заполненный непонятными строками на французском языке. Другой, на русском, был исписан колеблющимся старческим почерком. Это был перевод французского текста. Я прочёл:

Париж
30 декабря 1877-го года

Дорогая Анна!

Я не прошу прощения, ибо никакое прощение, пусть даже самое искреннее, не сможет стереть то страшное преступление, которое я совершил сорок лет тому назад, когда моей жертве, великому Александру Пушкину, было тридцать семь, а мне было двадцать пять. Сорок лет — 14600 дней и ночей! — я живу с этим невыносимым грузом. Нельзя пересчитать ночей, когда он являлся — живой или мёртвый — в моих снах.

За тридцать семь лет своей жизни он создал огромный мир стихов, поэм, сказок и драм. Великие композиторы написали оперы по его произведениям. Проживи он ещё тридцать семь лет, он бы удвоил этот великолепный мир, — но он не сделал этого, потому что я убил его самого и вместе с ним уничтожил его будущее творчество.

Мне шестьдесят пять лет, и я полностью здоров. Я убеждён, Анна, что сам Бог даровал мне долгую жизнь, чтобы я постоянно — изо дня в день — мучился страшным сознанием того, что я хладнокровный убийца гения.

Прощайте, Анна!

Жорж Дантес.

P.S. Я знаю, что для блага человечества было бы лучше, если б погиб я, а не он. Но разве возможно, стоя под дулом дуэльного пистолета и готовясь к смерти, думать о благе человечества?

Ж. Д.

Ниже его подписи стояла приписка, сделанная тем же колеблющимся старческим почерком:

Сенатор и кавалер Ордена Почётного Легиона Жорж Дантес умер в 1895-м году, мирно, в своём доме, окружённый детьми и внуками. Ему было 83 года.

* * *

Графиня Анна Николаевна Воронцова скончалась в июле 1952-го года, через 10 дней после нашей встречи. Ей было 92 года.

Автор: Александр Левковский

Красивая история, которую нам поведал Александр Левковский ...
В предисловии к этому рассказу он пишет , что в 2012 году , в поезде Киев-Москва его попутчиком оказался пожилой мужчина, который и рассказал писателю об удивительном случае, произошедшем в его детстве...

"Я пересказываю её почти дословно по моим записям, лишь опустив второстепенные детали и придав литературную форму его излишне эмоциональным высказываниям. Правдива или нет, эта история несёт, я думаю, определённый этический заряд – и, значит, может быть интересна читателям».