Результатов: 8

1

Don't give up.

Что я все о бандитах и жуликах-то? Пора рассказать и о порядочных людях. Врачах, например.
С Максом я познакомился в Крыму-куда сдернул сразу после дембеля. Ну почти сразу.
Сначала продал наворованное в Армаде вероятному противнику(писал уже об этом)- а потом уже поехал отдыхать от трудов праведных.
Вообще первую неделю не помню. Оно и понятно: дембель с деньгами в крымском пансионате, набитом под завязку скучающим бабьем-это просто гимн плодородию. Памятник приапизму. Совавшийся с цепи кобель рядом со мной был бы примером целомудрия. Днем я зычно созывал самок криком молодого аморала, вечерами на дискотеках куролесил на выгнутых пальцах, выплясывая с ножом в зубах замысловатый танец полового влечения, а ночами не спал вообще. То есть совсем.
Отсыпался поутру на пляже-по три часа в день. Я купался в лучах славы некрупного злодея с замашками нравственного дегенерата.
Администрация поначалу боролась с развратом, потом испуганно притихла перед масштабом чреслобесия, затем начала мной гордиться.
Сам слышал,как директор "Украины", пожилой мужичок, рассказывал обо мне смущенным курортникам:
-Не, ну этож я чего за 20 лет не повидал-но ТАКОГО! Я ночью иду-гляжу, он по балконам лезет с пятого этажа на третий. А сам на втором живет! То есть у него ночью-пересменка! Из одной койки вылез-в другую полез! Это ж не человек, это бордель-терьер какой то!
-Это когда это он меня засек-размышлял я-в 12? Или в 3? А может под утро?
Через неделю я начал хоть более-менее различать партнерш. А то до того как-то смазано все. Крыл площадями. Квадратно-гнездовым методом. Запомнилась только знатная доярка полной пастью золотых зубов. Ее челюсти в ночи так зажиточно мерцали... Я ее звал "пещерой Алладина".
На исходе первых десяти дней я более-менее успокоился и перешел на щадящий режим-курортить не более двух отдыхающих в день. А не то копыта отбросишь с такого отдыха. Приехал-то -двадцать раз выход на две делал, а после такого угара и пары раз подтянуться не смог.
Тут-то мы с Максом и познакомились. Максу тогда было уже под тридцатник, но мы сдружились. Опять же на блядском поприще. Так-то Макс смущался знакомиться, для меня же этого слова "смущение" просто не существовало. В нашей спарке ему доставались подруги мною сбитых баб-то есть он выполнял при мне, акуле разврата, функцию рыбы-прилипалы. Впрочем, довольно часто на его долю выпадали довольно сочные ломти.
Но я не об этом.
Как то Макс сдуру признался-что по профессии он врач. Ну как признался- ночью пьяный орал на пляже, перекрикивая шум прибоя "Балладой о гонорее"
"Сядьте дети в круг скорее,
Речь пойдет о гонорее.
Отчего бывает вдруг
Этот горестный недуг? "
Это было очень опрометчиво. К эскулапу тут же потянулись толпы страждущих всякой хуйней. Особенно донимали климактерические курортницы. Макс бегал от них неделю, потом сказался патологоанатомом-по моему совету.
И всех страждущих диагноза встречал сентенциями "Как помрете-приходите" и "Вскрытие покажет"
Под конец смены мы как-то разговорились.
-Слушай, дитя люберецких помоек, я никак в толк не возьму-это из тебя армия такую скотину сделала? Вроде из приличной семьи...
-Отчим-академик...
-Аналогично. Но я вот до тебя думал, что я циник, а тут...Зачем ты директору в пиджак гондоны и женские трусы подсунул? Его же жена из дому выгнала!
-А нехуй бодаться так истово с зовом природы. Пущай хлебнет нашей кобелиной участи. А то задолбал уже нотации читать. А теперь я ему всякий раз эдак, по-свойски подмигиваю и пальчиком грожу, мол -ишь, Семеныч, каков ты блудодей, оказывается! А туда же-нравоучать лез, козел похотливый! Святошу строил! Он теперь от меня шарахается. А то все писать грозился.
-Куда?
-То ли в институт, то ли в комсомол, не знаю. У него ж инстинкт: увидел безобразие-напиши. Сигнал, так сказать, подай. А здоровый коллектив вставит моральному разложенцу пистон. А теперь писать некуда-перестройка же, вот стукачи в растерянности.
-Вот ты скотина!
-Угу. Это врожденное. Семья тут ни при чем. Вот у тебя...
-У меня вся родня-уроды.
-?!
-Конченые.
-Поясни. Ты ж говорил-академики, профессура...
-Одно другому не мешает.
-Рассказывай.
-Изволь: Что бы ты понимал-у меня в роду все врачи. Папа академик, мама профессор, деды , бабки, дядья, племянники, пращуры и далекие предки-все без исключения. Мне кажется, мы от Асклепия род ведем. Поэтому я думал, что мне одна дорога.
Не ну а куда? Я с пеленок только разговоры о диагнозах и слышу. Я пизду-то первый раз в "Гинекологии" Штеккеля увидел. И тут...заканчиваю 10 класс. Прихожу домой-а там вся родня собралась. На консилиум. Начали издалека. Мол, как учеба?- Золотая медаль будет. Угу. А олимпиады? Три по химии-первое место по Москве.А поступать куда собрался?
Как куда? В Первый мед, разумеется. Ну тут вся эта шобла так головами многомудрыми неодобрительно закачала. Я напрягся. И не зря. Мы, говорят, Максим, против. Я опешил. Чего -это, мол, спрашиваю? А вот мы все подумали и решили, что из тебя хорошего врача не выйдет. Я затупил-почему ? Ну ты этого не поймешь, ты молодой, себя со стороны не видишь, а вот мы врачей нагляделись-в общем, не твое это. И способствовать твоему поступлению семья не будет. Я хмыкнул-мол, больно надо. Сам поступлю. Дверью хлопнул и ушел.
Ну и поступил.
Прихожу домой-на меня как на врага народа смотрят. Ну, раз так, раз мнение семьи для тебя ничего не значит, то езжай живи один. От бабки комната осталась в коммуналке-туда меня и сгрузили. И зарабатывай на жизнь сам. Мне, профессорскому сынку, поначалу туговато пришлось. От сытого-то корыта... Подрабатывал на Скорой. Спал урывками. Одно хорошо-преподы не лютовали. Они ж врачи. Передо мной девочка-зубрила отвечает -все все выучила, а ей четверку. А со мной поговорят, я всего и не помню, но синие подглазья за себя говорят. У меня ж практика. Случись с пациентом анафилактический шок- от той девочки ученой с ее латынью толку ноль будет. А я справлюсь. Потому мне пятерки ставили. Еще удивлялись-чего это я надрываюсь-то. Фамилия-то известная. Мол-ишь какой подвижник! А я не подвижник, я жрать хотел. А на стипендию не пожируешь.
Много раз хотел бросить-но злость спасала. На родню. Отучился на красный диплом. Хоть бы хны. Не быть тебе врачом-и все тут. Интернатура, с красным распределение по желанию-я и попросился участковым к дому поближе. Центр обслуживал. Тут вызов. Прихожу, огромная квартира, тьма народу, говорят шепотом. Мол, отходит уже. Толпа врачей, на меня шикнули-я назад, но тут жена трупова меня остановила. Мол, раз диагноз поставить не можете, может хоть участковый что скажет.
-Да чего там ставить-то? -я удивился- мне для этого и разуваться не надо. Диабет это!
-Как это ты так определил?
-Запах кислых яблок от больного.
-Круто. Ну и?
-Ну там все забегали-загомонили, не до меня стало. Потом проходит недели две, меня к Министру Здравоохранения вызывают. Простую клистирную трубку-к министру! Ну я напрягся, думаю-где ж я так накосячил-то. Бабки ж ЦКшные вечно жалобы строчат, мол, не нежен ты с ними в соответствии с их заслугами. Одна дочь Буденного из меня ведро крови выцедила. Здоровая как кобыла-и вечно "болеет". Мы ее так и звали- "дочь Буденного от его любимой кобылы"
-Не растекайся мыслию...
-Ну вот. Прихожу, нервничаю, кадыком над галстуком дергаю, в уме все грехи свои перебираю. Евгений Ивановича то я знаю-он у нас дома не раз гостил. Захожу в кабинет, Чазов на меня поглядел-узнал. Удивился.
-Максим,так это вы наш участковый?!
-Ну да, Евгений Иванович. Азмъ есьмь.
-Подождите. А почему не в клинике? Вы плохо учились?
-Красный диплом 1 лечфак, Первый мед.
-Ничего не понимаю. А семья что?
-А семья, Евгений Иванович, считает , что из меня врач никакой.
-М-да. Мне мои замы-академики диагноз поставить не могли, а вы из прихожей...жена рассказала. И вы, с их точки зрения-плохой врач?
-Так это вы были?!
-Я. К-хм. В некотором роде, я вам, Максим Евгеньевич, жизнью обязан. Ну что ж. У вас специализация какая?
-Гинекология.
-Отлично. Как кстати. Сейчас как раз новую клинику сдают в сентябре. Идите в отпуск, придете- принимайте клинику.
-Но я...
-Мне виднее. Родителям кланяйтесь. Скажите, Чазов за сына благодарит. Впрочем, я сам им позвоню.
Выходил не чуя ног. В голове одна мысль-отец главврачом в 50 стал, дед в 45, мать в 55а я ...30 нет...Ну я им скажу!
Приезжаю домой ,думаю ща я вам все выскажу...
А там... Как в 10 м классе. Все. Сидят-выпивают. Стол накрыли. Пришел, объятья, поздравления, как будто меня 10 лет не гнобили.
Мне и приятно и зло берет-я говорю, а как там с вашим глазом-алмазом дела? Кому быть врачом-кому не быть?
-Видишь ли, Максим, говорит мне дядя- всем было понятно, что врач ты от Б-га. Но. Мы долго думали. Ты же к 10 му классу знал то, что не все третьекурсники проходили. То есть первые три курса тебе и в институт ходить-то было не надо особо. Вероятнее всего, ты б привык пинать балду, а потом из тебя черти-чего бы вышло. Вот мы и решили так поступить. Для твоего же блага. Как видишь-все получилось.
Стоял только рот открывал-закрывал. Вот ведь...су...педагоги...И понимаю,что они правы и злость берет...Я десять лет, как проклятый...по 16 часов в день ,а они,эх! -Макс махнул рукой . Выскочил за дверь и...
-И?
-И сюда.
-М-да. Судьба играет человеком,а человек играет на трубе. Ну за родителей!
-Прозит!
-Погодь, а что эти замы действительно диабет найти не смогли?
-А я знаю? Может-не смогли, может, не захотели. Чазов помрет-место свободно. Меня ж жена вызвала-она одна в мемориальной доске на стене была не заинтересована.
Сейчас Макс в Америке. Своя клиника. Не бедствует от слова "совсем" . интересно, простил ли он родню?
Не знаю.

Пы сы. История записана со слов пьяного приятеля в 1988году. Так что детали я явно потерял-просьба не придираться особо.

2

Какая самая редкая фамилия в Китае? Иванов! (С)

Где-то на свете существовала некая фирма, а в ней существовал некий отдел. Отдел как отдел, довольно крупный, по нынешним временам. Руководил отделом человек ответственный, деловой и в сущности неплохой. Единственным его пунктиком было то, что он к месту или не к месту на летучках вспоминал по фамилиям трех человек. Человеки эти в отделе никогда не работали, поэтому их упоминание всуе никого не волновало и носило чисто воспитательный характер. Фамилии этих людей были, если кто уже догадался: Иванов, Петров и Сидоров.
Выглядело это так. Босс вел летучку, распалялся, начинал энергично махать рукой и вещал:
- Вы это у Иванова, Петрова, Сидорова будете спрашивать или у снабженцев?
Или:
- Если бы Иванов, Петров, Сидоров у нас так работали, то я бы их выгнал к чертовой матери!
Еще:
- С таким отношением к делу, Иванов, Петров, Сидоров вылетели бы у меня в три счета!
Ну и так далее...

Все бы было хорошо, но однажды одна из сотрудниц ушла в декрет. На ее место приняли молодого человека с фамилией Сидоров. После первой летучки он был замечен бегающим по отделу с целью узнать, кто тут Петров и Иванов, с которыми его так нелицеприятно сравнили. Народ ему сказал: не парься, это у него присказки такие, по работе он к тебе претензий не имеет. Еще пару месяцев Сидоров нервничал и втягивал голову в плечи на летучках, потом привык и перестал.
Следующим ушел на пенсию один из старейших работников отдела. На его место взяли, как ни странно, Иванова. Сам босс его на должность и утвердил.
Иванов был тертый калач, при своем упоминании пару раз пристально посмотрел на босса, сообразил, что это всего лишь фигура речи и перестал париться.
Я бы не писал сюда историю, если бы в отдел не пришел Петров. Это был человек с военным прошлым.
Поэтому когда в первый раз на летучке услышал свою фамилию, то ничтоже сумняшись встал по стойке смирно и сказал "Я!".
Босс осекся и уставился на него. Народ вокруг испытывал адские муки, чтобы не заржать.
Босс побуравил бывшего военного взглядом и предложил ему сесть.
Заседание пошло своим чередом, пока опять не прозвучали всуе три фамилии. Тут Иванов, не замеченный ранее в тормознутости, вскочил по стойке смирно и сказал: "Я". За ним зачем-то по цепочке с криками "Я!" вскочил военный Петров и нервный Сидоров. Хохот сотряс стены переговорной, народ уже не мог сдерживаться.
Ситуацию спас старый друг босса, который к этому времени уже все понял, поэтому подождал пока наступит тишина и предложил сделать перерыв. Во время перерыва увел босса под локоть и что-то ему втирал.
На повторную летучку собирались уже с некоторым опасливым воодушевлением.
Все шло гладко, три фамилии не озвучивались, дело шло к завершению. Напоследок босс сказал:
- Вот тут мне сказали, что у нас появились Иванов, Петров и Сидоров. Ну, что сказать, я ждал их двадцать лет! (Бурные, продолжительные аплодисменты).
P.S. К чести босса надо сказать - больше он их всуе не упоминал.

3

ШОКОЛАДНАЯ КОНФЕТА

Эту историю рассказал мне один скандинавский инженер, у которого я была переводчицей. Он приехал в Россию по делам какого-то международного проекта. Две недели мы с ним мотались по городам и весям моей необъятной Родины и, надо признаться, порядочно утомились. За всю поездку Ларс ни разу не выразил ни малейшего неудовольствия ни в чем, хотя бывало и транспорт у нас ломался, и графики летели к черту, и покушать было некогда и нечего, и спали урывками плюс много всякой бюрократической прелести, которую так любезно предоставляют нам наши чиновники.
Ларс выдержал все. Он довел дело до конца, разрулил сложнейший конфликт между участниками проекта, не сказав при этом ни одного грубого слова и даже почти всех помирил. Выдержка у него была отменная. Со мной он вел себя как истинный джентльмен и ни на секунду не забывал, что переводчик тоже живой человек, а не машина с винтиками. Глядя на него, мне невольно вспоминались слова классика «интеллигентный человек интеллигентен во всем».
В последний вечер перед его отъездом мы посидели в гостиничном баре, он немного расслабился и случайно обмолвился, что очень жалеет, что не доехал до Сибири. На мои вытаращенные глаза с немым вопросом «а при чем тут Сибирь?», он и рассказал эту историю.
«Это было давно, в начале 90-х. Я тогда в первый раз приехал в Россию. Тоже по делам одного проекта. Тогда все ездили, кому не лень было. Страна богатая, везде неразбериха, возможностей много, ну мои боссы меня и отправили. Тем более, что я в их понимании «говорил по-русски». То есть знал, может, слов тридцать и несколько предложений из разряда «колко стоит?»
На месте мне, конечно, выделили переводчицу. Девчонка совсем, только после школы, такая хохотушка с косичкой. Работать пошла, чтобы семье помочь прокормиться. Но толковая, язык знала как родной и переводила как профессионал. Тоже пришлось нам помотаться по разным местам, и занесло нас как-то в Сибирь. Дела я все предпочитал решать на месте, вот и оказались там.
Я пашу с утра до ночи, смотрю, девочка моя притихла. Говорит мне, давай, мол, уедем побыстрее, не по себе мне что-то. Я знай себе пашу. Думаю, дамские капризы. Вот дурак был, молодой, глупый. В общем, целиком ушел в работу, а ей-то все это переводить. Да еще после трудового дня я шел в гостиницу отдыхать, а она шла на поиски провизии. С едой была напряженка, а я себе, естественно, голову этим не забивал. Положено по условиям контракта, значит положено, и нечего тут. Говорю же, дурак был.
Вот так мы и жили. Она что сможет наварит, а я бывало еще и нос ворочу. Даже вспоминать противно. Когда гречка была с одним кусочком тушенки, она этот кусочек отдавала мне. И я брал. Последнюю печеньку из пачки она всегда оставляла мне «к чаю». И я ел. И все воспринимал как должное. Ну как же, я же ИНОСТРАНЕЦ, мне ПО КОНТРАКТУ ПОЛОЖЕНО.
А потом разгреб я дела и говорю ей, что съездим посмотрим одну перспективную лесопилку и обратно поедем. Отвезу ее откуда взял, а сам на самолет и на родину. Там в моей родной фирме меня уже поди все заждались. Ну и поехали мы. До места доехали, дела решили, а обратно пришлось ехать без водителя. Напился он до бесчувствия с местным знакомым, пока протрезвел бы, не меньше суток бы ушло, простой однако, нехорошо. Вот и поехали вдвоем, дорогу я знал. Ну то есть думал, что знал. Она ехать не хотела, но посмотрела на меня, вздохнула тихонько и полезла в машину. Сказала, что одного меня не оставит. Что я в чужой стране, и она несет за меня ответственность. Понимаешь ты это? Она почти на двадцать лет меня моложе и ОНА несет за МЕНЯ ответственность!»
Наступила тишина. Ларс плакал. «А что было потом?», осмелилась спросить я через пять минут.
«Мы заблудились. Я был самонадеянный идиот и поехал кратчайшей дорогой, чтобы сэкономить время. Сэкономил. Машина в сугробе, со всех сторон только лес, снег и темнота. И ни малейшего представления, где мы находимся. И холодно. Ты представляешь себе, что такое зима в Сибири? Не представляешь. Это ужас. Мобильных телефонов тогда не было, о нашей поездке знали очень немногие. Пешком мы бы много не прошли, замерзли бы в лесу. Не самая приятная участь, согласись. Решили остаться в машине и продержаться сколько сможем. Еды у нас с собой не было. Ничего не было. Она зачерпывала снег в ладони ковшиком, он таял потихоньку в тепле, и она давала мне попить. В очередной раз обшарив все углы и карманы, она, просияв, протянула мне шоколадную конфету, которой ее где-то когда-то угостили, страшный дефицит по тем временам. Я сказал, что не возьму. Сошлись на том, что поделим пополам. Она отломила себе крохотный кусочек, а остальное отдала мне. Мы были настолько измучены ситуацией, что она через несколько часов заснула, вложив свою руку в мою. Я стал строить в голове различные планы спасения, но тоже под конец уснул.
Очнулся я уже в больнице. Обморозился не сильно, потому что нашли нас довольно быстро, ибо искали очень старательно. Не поверишь, из-за машины искали. Машина-то у нас чужая была, вот владельцев жаба и задавила, нашли машину, ну и нас заодно. Вот так эта куча железа нам жизнь спасла.
Девочку мою оставили где-то в местной больнице, а меня отправили в город. И я с тех пор ее никогда не видел и найти не могу. Даже не знаю жива ли она. Как я ее искал! Ты не представляешь, как я ее искал. Я перелопатил пол-Сибири и всю европейскую часть России. В той больнице ее не оказалось, вещи ее из нашей гостиницы кто-то забрал. Фирмочка, в которой она работала, уже к тому времени закрылась, никто про девочку ничего не знал. Я не знал где она живет, не знал даты рождения, фамилия у нее была самая распространенная по всей территории бывшего СССР. Я ее не нашел. От нее на память осталась только та самая шоколадная конфета. Она была в кармане моей куртки, которую я получил обратно, выписываясь из больницы. Вот такая вот история.»
Ларс помолчал. Допил вино из бокала и сказал: «Я долго не мог успокоиться. У меня было ощущение, что вот пройдет совсем немного времени, и она появится. Она же знала и мою фамилию, и место работы, и мой телефон. И самое главное, она же сказала, что не оставит меня одного. Но она не появилась, и я не знаю почему.
Я со временем, конечно, успокоился, получил повышение, женился, родились сын и дочь, все хорошо. Дочь, кстати, назвал ее именем, жена об этом не знает. Живем мы более чем в достатке, все у меня есть, много путешествуем. Наверное, по общепринятым меркам я счастливый человек.
Только вот иногда накатывает такое щемящее чувство, что кажется, всего себя готов отдать и все свое благополучие, только чтобы еще раз ее увидеть. Мне скоро шестьдесят, я многое видел в этой жизни, о многом думал. В своей области я большой авторитет, мое слово имеет вес, а на самом деле я беднее самого последнего бедняка. И ничего уже не исправишь, жизнь идет к закату. Вот если случится что-нибудь, и мне придется взять только самое-самое ценное и уйти на край света, то это будет очень легко сделать. Драгоценностей у меня всего две. Маленький латунный сундучок, с мизинец размером, дочка на первые заработанные деньги купила и на Папин день подарила, и в нем маленький темный камешек.
Та самая шоколадная конфета».

4

ЛИХИЕ 90-Е

"Не умеющий жить всегда хвалит прошлое"
(Народная мудрость)

Сынок плавал в море, я валялся на песке и как всегда бесседовал с русским дедом.
Услышав родной язык, к нам присоединился здоровенный мужик, ему явно не терпелось поделится своей внезапной радостью и мужик выдал без предисловия:
- Обожаю Черногорию! Нам бы так! Прикиньте, вчера вышел из магазина, пока перебирал пакеты, машинально положил свой рюкзачок на капот какой-то тачки. Закурил и пошел себе, а про рюкзак забыл. Пропажу заметил только вечером. Ну, думаю – хана. Там же: паспорт, кредитки, телефон. Ужас.
Ночь не спал, все вспоминал – где я мог его оставить?
Только сегодня догадался и то приблизительно. Прибежал в магазин, поспрашивал продавцов, они только мотают головами – не видели. Выхожу на улицу и глазам не верю - то место, где стояла машина с моим рюкзачком, обведено мелом, а в середине большими буквами написана моя фамилия и номер телефона.
Я так и офигел. Прибежал в гостиницу, позвонил, оказалось, что этот дядечка на мерседесе, вначале три часа меня прождал, потом заглянул в сумку, увидел паспорт и додумался оставить послание на асфальте.
Вот, только что встретились, он специально за двадцать километров сюда пригнал. Сую ему деньги - обижается, еле взял на память кепку сборной России.
У нас бы, где-нибудь в Сочах - подхватили за милую душу и уже бы все деньги с карточек поснимали. Почему мы не такие как они? Вы заметили, что тут ни днем ни ночью даже окна в машинах не поднимают? При Союзе, ведь тоже так было. Во всяком случае, гораздо меньше воровали. Совесть у людей была.
Я говорю:
- Совести конечно было навалом, тут не поспоришь, однако крали по-черному. Сегодня, например, я смело могу оставить магнитолку в машине и ничего, а ведь лет пятнадцать назад, когда я выходил из-за руля, то просто над головой держал «морду» от магнитофона, чтобы все успели увидеть, что моя музыка осталась без «морды» и стекло разбивать не имеет смысла.

- Ну правильно - это же были «лихие девяностые», я то имею ввиду старую добрую доперестроечную жизнь. Я ведь и пионером успел побыть, прекрасно все помню. Никаких магнитофонов вообще не крали.

- Пионером – это хорошо, но я успел застать огненные 70-е и могу авторитетно заявить, что магнитолы не крали, по причине их полного отсутствия в природе. Были радиоприемнички, да и те встроенные, украсть такой можно было только вместе с машиной. Зато когда человек куда-нибудь приезжал хоть на пять минут, он всегда скручивал с машины: дворники, антенну, и левое зеркало (правого обычно вообще не было – это барство) Вы можете себе представить - приезжаете на работу, а у Вас подмышкой: зеркало, антенна, дворники и до кучи аккумулятор? А ведь так и было.

Парень недоверчиво заулыбался:
- Да ну, не может быть.

Тут в разговор вмешался дед:
- Еще как может, некоторые даже колеса на ночь снимали.
Бывший пионер пожал плечами и сказал:
- Ну, спорить не стану и все равно – в СССР не было таких уж явных бандитов и никто тебя на перекрестке из машины не выбрасывал, как в «лихие…»

Дед аж подскочил на своем лежаке:
- Из машины не выбрасывал!? Подумаешь – какие нежности – из машины его выбросили. А заточку в печень из-за ношенных ботинок не хочешь!?

Я удивился такой реакции деда, непонятно – это у него был вопрос или предложение… Дед продолжил:
- На краю нашего поселка стояла большая фабрика. И каждое Божье утро, в каждой бригаде начиналось с того, что рабочие сбрасывались кровно-заработанной копеечкой, Бригадиры несли ее начальнику цеха, начальники цехов тащили деньги директору, а уже директор связывался с начальником районной милиции и платил ему.
И вечером, после работы люди выходили с фабрики и спокойно расходились по домам, потому что вдоль дороги стояли шеренги милиции с табельным оружием.
А вот если в иной день деньги собрать не успевали, или еще что помешало и милиция к вечеру не прибыла, то почти все работники фабрики ночевали прямо на полу на своих рабочих местах. Идти домой - дураков не было. А если кто и отваживался, то его уже ждали такие же шеренги, только не милиции, а бандитов. Хорошо если дойдешь до дома беззубый и в одних трусах, а ведь многих резали за ботинки или пиджак, если артачился, снимать не хотел. Про девок я вообще молчу... А ты говоришь – из машины выбрасывали…

Парень недоверчиво покачал головой и сказал:
- Беспредел девяностых я застал и отлично все помню, но в Вашем поселке какие-то, уж очень голодные были бандиты. За ботинки заточкой в печень…
Дед удивленно поднял брови и ответил:
- Причем тут девяностые – это было в 53-м, когда из тюрем выпустили урок и ваши бандиты девяностых по сравнению с ними просто пионеры из Артека…

5

Лет двадцать назад заканчивал офицерскую службу в одном из военкоматов. Обеденный перерыв, пом. дежурного уходит обедать. В это время приходит к военкому на приём ветеран войны, женшина по фамилия КазАнова. Дежурный записывает её в книгу прсетителей, просит подождать до конца обеденного перерыва. Затем отобедавший помощник сменяет дежурного. Перерыв заканчивается, и пом. деж. с книгой посетителей в руках входит в кабинет райвоенкома: "Товарищ полковник, к вам КазанОва!"

6

И все-таки, были... были люди... .
Ума не приложу как, но и в армии, среди множества редких недоумков и
просто мудаков, встречались они иногда.

Сержант Снегирев.
Фамилия маленькая, бойкая, да и сержант такой же. Мелкий, но коренастый.
Приземистый крепыш.
Большинству из нас - до уровная носа. Это когда мы "смирно" стоим. А стоим
мы так, потому как учебка, мы неделю после присяги, а он - сержант.
И не просто сержант, а инструктор. И будет он обучать нас правилам
оказания первой помощи. Потому как учебка саниструкторов.
В первый же день занятий у нас "тактика". Перглядываемся - в медицине мы
еще ни бум-бум. Но оделись, навесили, нацепили, полный боекомплект
добавили и еще мед. снаряжением шлифанули.
Стоим. Одежда не по размеру, оружие болтается, рожи сонные. Но сержанта
глазами едим.
А Снегирев пальчиком выцепляет из строя рядового Полыхаева, жлоба
толстенного, размера жуткого. Отводит его в сторону, метров на тридцать
и чего-то говорит. Видим, Полыхаев укладывается на землю и лежит
недвижим.
Возваращается сержант и следующими выводит меня и еще одного бойца,
Рагулина. И перед всеми ставит нам боевую задачу:
- Товарищи бойцы! В тридцати метрах от вас, лежит и стонет от ран
рядовой Полыхаев. Ваша задача - добраться до него под огнем противника,
оказать первую помощь и вынести с поля боя. Время пошло. Да, все свое
берем с собой. И кстати, ползком!
Вы думаете тридцать метров ползком это ерунда? А когда на тебе автомат,
подсумок, противогаз, да еще мед. инвентарь? Да еще эта сука Рагулин
ползет впереди, тащит носилки. Ручки у носилок рваной резиной
окрученные, так и норовят в глаз влезть!
Не успели мы отползти, как мне по каске что-то "тюк"!
- Огонь противника! - сообщает Снегирев, - и следующим камешком в Рагулина
"тюк". И тут как посыпалось на нас! Всем взводом палили, ироды, собратья
по оружию. А кое-кто даже залпом. Камушки мелкие, но когда по каске или
прямо перед носом-неприятно. Ползем, морды в землю втыкаем, ощущение что
и вправду по тебе палят.
Добираемся до Полыхаева, мокрые, злые. Полыхаев лежит, в руках бумажку
держит. Читаем: "Проникающее ранение в области живота, контузия и
оторвана рука". В общем, не жилец... .
Давай мы его лечить. Сумки с мединвентарем открыли, где что лежит вроде
помним, но разве это найдешь? За секунду все развернули перевернули, все
что нужно перепутали.
- Давление ему меряй !- шипит Рагулин.
- Какое нах.. давление! Жгут на руку! Нет! Сначала бинт!
Бинт разматывается, падает в грязь. Не стерильно! Где еще один! А
живот-то, живот! Чем прикрыть?
А Полыхаев вдруг орать начал: "Ой, Мамочки! Ой, спасите! Ой, больно,
помираю!" И не просто орать, а руками махать и встать порываться.
- Лежи! - Рагулин приподнялся, к земле его руками. И тут ему самому по
каске камушком "Тюк". Ах ты ж!!! Лежим мы оба на Полыхаеве, вокруг нас
пули свистят. Тот снова верещать: "Ой, спасите! Ой, в глазах меркнет!
Ой, отпустите руку, пидоры!"
- Руку ему вяжи! - ору Рагулину. - Кровью же изойдет!!
- Да хрен с ним! Давай ему повязку на живот, там проникающее!
Ага. Попробуйте сто двадцать киллограмм недвижимых повернуть! Да еще
лежа! Толкаем мы его, повязку под спину, коленом по ребрам. Пристрелили
бы гада!
Справились вроде. На носилки его! Та же проблемма, повернуть на бок,
носилки под спину, обратно. Полыхаев стонет, у меня руки дрожат, Рагулин
уже не шипит даже. Положили. Потащили.
Ой, мамочки! Это ж надо с кочки на кочку этого слона перетаскивать, да
чтоб вместе одновременно, а иначе одному его и с места не сдвинуть.
А у нас еще и снаряжение и инвентарь у нас, и не поднимешься - бой кипит.
- Ногами помоги! - говорю ему. - Подтолкни, падла!
- Контузия у меня! - оправдывается Полыхаев. - И Снегирь обещал два вне
очереди, если увидит что!
Как доволокли - не помню. Мокрый весь, аж в сапогах хлюпает.
В глазах слезы, темные круги и три сержанта Снегирева.
- Становись! - командует тот. Обошел он вокруг Полыхаева, на часы
посмотрел: - Пятнадцать минут, - сообщает.
Не может быть. Часа два там возились... Я вперед смотрю, от той кочки,
где Полыхаев лежал, метров тридцать, два скачка. И борозда глубокая
тянется.
- Товарищи бойцы! - обьявляет Снегирев. - Сегодня, в бою с врагом, геройски
погиб рядовой Полыхаев!
Взвод стенает, давится, лица вниз. Мы с Рагулиным переглядываемся.
- Его убили не враги! - продолжает Снегирев. - Враги его только ранили. А
добили друзья, однополчане, боевые, так сказать, соратники! Потому как
пока добрались, пока справились, да пока обратно приволокли. А уж какую
первую помощь оказали, тут бы и здоровый не выжил!
И на нас смотрит. "Все, говорит, ясно?"
Куда уж яснее. Это вам не пальчик перевязать и не таблетку надвое. А
ведь это еще не бой... .
Все что мог, все что надо, обьяснил нам всем сержант Снегирев. И не
лекциями сонными, а живым примером, на пятнадцать минут.

С того дня двадцать два года прошло. Сегодня я сам врач, в другой стране
живу, в другой армии служу. Но что хорошо помню: до самого конца учебки,
все полгода, ни на одном Снегиревском уроке, ни один из нас не заснул.
Нет, были все-таки люди, были... .

7

Приезжий останавливает незнакомого еврея на одесском вокзале и
спрашивает:
- Мне нужно попасть к ювелиру Рабиновичу на Екатерининскую улицу. Не
подскажете, как туда проехать?
- Как это к Рабиновичу? - удивляется одессит. - Ювелира Рабиновича в
Одессе уже нет, он теперь в Бердичеве. У нас есть другой ювелир, его
фамилия Либерзон. Но он живёт не на Екатерининской улице. Итак, слушайте
сюда: вы садитесь на трамвай номер десять и едете до конечной остановки.
Потом идёте всё время на север, пока не дойдёте до маленькой
православной церкви с двумя луковками на крыше, там поворачиваете налево
и идёте ещё двадцать минут прямо, потом сворачиваете в тупичок без
названия, там в третьем доме по левой стороне живёт слепой корзинщик, но
у него Либерзон не живёт, он снимает комнату этажом выше, у
парализованного портного, вернее, снимал два года тому назад, а живёт ли
он там по-прежнему, я таки не знаю.