Результатов: 21

1

конeц 60-хгг.г Харьков.на месте старого кладбища у студ.городка разбивают парк. тут же создают "комсомольский патруль" или что-то похожее.основная задача которого прихватывать пьяных студентов,совокуплявшихся в кустах и просто проституток,которые там "работали"!патрулю выделили несколько "пеналов"в подвальном помещении одного из домов,куда тащили всех пойманных.дальше как обычно.пойманные девицы после собеседования о морали савецкого человека,соглашались обслужить "ловцов" безвозмездно по месту пребывания.НО...но однажды нагрянула неожиданная проверка.самое страшное ,что проверяющим был "старый большевик"(они тогда еще не все вымерли),у которого секса не было со времен коллективизации. увиденное повергло его в шок.в маленьком узком(1,5м)"пенальчике",вся обстановка которого состояла из 2-х лавок вдоль стен с проходом в центре и портретом вождя,2 комсомольца пердолили своих жертв в позе "а ля кальмар" не снимая плащей "болонья"(ну подумаешь делов).но возмутило его больше всего то,что один давал другому прикурить от своей сигареты(растленное влияние запада) НЕ ПРЕРЫВАЯ ПРОЦЕССА!!! продолжение истории мне неизвестно,но думаю что если у "старого большевика" и случилась эрекция,то она была последней в его жизни!

2

Очень много букаф. Ностальгическая. С благодарностью к первому тренеру.

В далеком советском детстве не было компьютеров и плэйстейшн. Но бывали свои маленькие радости. Например, играть во дворе в хоккей весь день напролет. Потому что мороз -46 и по радио объявили, что в школу можно не идти. Но это уже классика. А вот случай, произошедший со мной лично был несколько не типичный.

Была у нас в городе Станция Юных Техников - СЮТ. И среди прочих авиа-судо-моделистов и картингистов была в этой СЮТ парусная секция. Вел это парусную секцию весьма своеобразный и интересный мужик. Ни разу не педагог, но фанат своего дела. Художник, кстати, и весьма неплохой. Одним словом - тренер. Даже не так - Тренер.

Как-то раз, всё жаркое лето мы с пацанами под его руководством днями напролет чинили старую яхту, которую он купил в соседнем городе за... Тадам-с! Две бутылки водки! И еще четыре бутылки у него ушло на доставку этого старого корыта в наш городок на пристань. Когда наконец к 31 августа смогли-таки закончить ремонт, мы все дружно заныли:
" - А поход?? Мы же так мечтали на ней в поход сходить. А завтра уже первое сентября!!.."

Но Тренер успокоил нас - впереди выходные. Успеем в поход сходить. До ближайшего соседнего города и обратно.
Только судьба внесла свои коррективы. В первую же ночь похода, пока наша яхта стояла в закрытом уютном заливчике, разыгрался хороший шторм. Соваться в открытую воду на старенькой яхточке было бы самоубийством. Несколько дней мы провели любуясь большими волнами снаружи заливчика и пожирая гигантскую вкуснющую чернику, до которой в тот год не добрались ничьи алчные лапы, кроме наших. И, после того, как шторм утих, мы не стали возвращаться в наш городок, а продолжили поход по запланированному маршруту. По прибытию в соседний город Тренер, оставив нас караулить яхту, рванул на автобусе в родные пенаты. Там обошел всех родителей и честно огрёб от них по полной программе. Пришлось ему также пройтись по нашим школам и написать объяснительные. А также выслушать в свой адрес от профессиональных и "профессиональных" педагогов всё, что они о нем думают...

В общем, имел он моральное право после такого "строить" нас по своему усмотрению. Никто и пикнуть не смел. Одни только припухшие от удивления лица некоторых одноклассников чего стоили, после невзначай оброненной фразы: "В школу что не ходил? Да так... Мы на яхте с Тренером заштормовали - пришлось несколько дней в бухте отсиживаться, пока не утихнет"... В 9-10 лет это дорогого стоило.

А "строил" нас Тренер порой весьма жестко. На его шестиэтажные маты мы со временем даже реагировать перестали. А косячили, все равно, регулярно. Поэтому в случае особых косяков Тренер ставил нас строем и "прописывал" каждому сма-ачный удар в грудину. Как мы с пацанами тогда говорили "в душу". Что интересно, никому из нас даже в голову не приходило жаловаться. Например, родителям или еще куда-то на сторону. Заслужили - получили. Всё логично.

Как-то раз во время очередного такого прописыванья "в душу" один парнишка из наших, стоявший в середине шеренги, спросил:
- Имярек Имярекович! А можно мне не в "душу", а в живот?
- Э... М-мм... Это еще почему?
- А у меня там пресс!!
Тренер и мы все засмеялись. Тренер тут же остыл. И "прописка" прекратилась. Я стоял в конце шеренги - и мне в тот раз свезло...

Прошло несколько лет. Пацаны в секции были все старше меня на год. И после своего восьмого класса дружно уехали в соседний город поступать в мореходку. У меня же впереди был еще восьмой класс, после которого я умотал в Питер в физматшколу. А пока были летние каникулы. В яхт-клубе было затишье. Местный комбинат купил несколько каютных яхт. Для туризма и гонок. Сотрудники комбината выбирались в поход или погоняться только по выходным. Брали, разумеется, и меня. В том числе и потому, что я был самым опытным в клубе яхтсменом после Тренера на тот момент. На яхте обращаться на "Вы" зачастую некогда. И взрослые мужики - инженеры, начальники отделов, техники и так далее, солидные люди, уже с детьми, сразу сказали мне - "обращайся на ты, не парься". И у меня, тринадцателетнего на тот момент пацана, первое время рвался шаблон от того, что на яхте я командовал и говорил им "ты", а на суше не мог себя перебороть и говорил "Вы". Но мужики быстро всё освоили и сами стали хорошо управляться с яхтами.

В будние же дни того лета я маялся от безделья. И как-то раз, в понедельник, когда до следующего похода оставалась еще целая неделя, по привычке пришел на берег. Проверить, все ли в порядке. Посидеть на причале или в "кают-компании" - этакой гостиной на втором этаже того двух-этажного сарайчика-эллинга, который мы с пацанами построили за год до этого под руководством Тренера. Где лежат ключи я, естественно, знал, на правах одного из "старожилов" яхтклуба. В общем, убить время пришел. Но не удержался. Полез на одну яхту что-то поправить. Попутно заметил, что там было что-то не убрано с палубы внутрь каюты. Непорядок - могут украсть. Пошел в эллинг взять в тайнике ключи от каюты. Вернулся на яхту. Всё убрал. И тут как сорвало меня. Не стал запирать, а напротив - вытащил и поставил паруса, отдал швартов, запрыгнул на яхту выбрал якорь и почесал прокатиться. Катался часа два. Потом спохватился, что скоро конец рабочего дня и с завода по берегу пойдут мужики - запалят за этой самодеятельностью...

Через какое-то время я уже регулярно приходил на берег по будним дням ровно к восьми часам - когда на заводе уже шел рабочий день. Ставил паруса и ходил вокруг ближайших островов - километрах в пятнадцати от яхтклуба. Благо погода установилась такая, что после утреннего штиля ветер всегда был хороший - туда и обратно занимало часов пять-шесть. Но... Как-то раз вдруг попал в штиль у островов. Проторчал часа три-четыре. После начался хороший попутный ветер. Я обрадовался было - быстро до причала "доеду" как на трамвае. Поставил паруса на "бабочку" и полетел. Навстречу звиздюлям, вообще-то. Но я немного забегаю вперед...

Ветер потихоньку перешел в шторм. Пришлось встать в левентик и убрать грот. Пилил дальше под одним стакселем. Попутно аж ногами приходилось упираться в стенку кокпита, чтобы удержать руль - яхту то и дело пыталось кинуть в так называемый "брочинг". Подъемное перо руля на вертлюге повернулось аж из вертикального в горизонтальное состояние. Под напором воды от скорости. Зато скорость была - на загляденье. Особенно, когда на волну сядешь и едешь со скоростью волны...

Сейчас-то я понимаю - если бы я узнал, что мой ребенок в тринадцать лет такое вытворяет, наверное, прибил бы собственноручно. Попутно стал понимать и соглашаться с тем тезисом, что "мужчины - это случайно выжившие мальчики".

Уже издалека заметил на причале одинокую фигурку. В воздухе ощутимо запахло люлями. Как сказали бы Ильф и Петров, "Он понял, что сейчас его будут бить и возможно ногами". Но деваться было некуда - в первую очередь надо было побеспокоиться об яхте. Рассчитал траекторию, учтя что в этом месте илистый грунт, а ветер попутный, встал носом к ветру, отдал с носа якорь, вытравил достаточно якорного каната и выждал, чтобы якорь "встал". Убедился, что яхту не несет. Убрал стаксель. Стравил якорный канат так, чтобы корма яхты оказалась в метре-полутора от причала.
Тренер крикнул через порывы ветра - "Кидай конец!" Даже не добавил своих привычных "этажей" в тот раз. Но я сам, поймав момент, когда корма подпрыгнула на волне, выпрыгнул на причал, заложил швартов. После запрыгнул обратно на яхту. Аккуратно сложил паруса и все "концы". Убрал всё, что нужно в каюту и запер. Хозяйским взглядом окинул яхту - все в порядке. И запрыгнул обратно на причал, понимая, что тут мне и "маленькая беленькая лисичка" пришел...

На моё удивление, Тренер не был суров, а стоял и улыбался. В какой-то момент он даже рассмеялся. Сейчас бы я даже сказал, что он заржал. Я, весь в непонятках, стоял и ждал. Наконец, он стал серьезным и спросил:
- Знаешь, почему ты до сих жив?
- Неа...
- Потому что меня гордость взяла. Как хорошо, оказывается, я вас, оболтусов, обучил...

Через некоторое время тренер привел двух четвероклашек из поселка, который был неподалеку от нашего городка. Одного посадил на яхту вместе с собой. Второго "вручил" мне. И мы гонялись в режиме матчевых гонок в акватории нашего городка на тех каютных яхточках, попутно обучая новеньких пацанов. К островам тоже ходили. И в одной из таких гонок, до островов и обратно, я выиграл у Тренера его коллекцию из нескольких десятков журналов "Катера и Яхты", которые он поставил на то, что я не смогу обогнать его ни в одной из этих гонок. Целое сокровище для юного яхтсмена в те доинтернетовские времена! Да и не только для юного, вообще-то, в те времена. Люди тогда за этими журналами буквально охотились. Перерисовывали с них чертежи и, исправляя погрешности самостоятельно, строили по ним собственные яхты...

Сейчас я подозреваю, что он, похоже, специально один раз проиграл, чтобы меня поощрить. Все-таки, Тренер. Но тогда мне было 13. И я принял всё за чистую монету. Видя как он "сокрушается"...

3

Ещё одна зарисовка о доме с привидениями...
Как-то раз, лет 15 назад, я подписал контракт на ремонт не очень старого дома в благополучном районе Лонг Айленда (ближайший пригород Большого Нью-Йорка). Дом был дурацкий, большой и запущенный. Моя специализация – приведение к нормальному состоянию старых или неправильно перестроенных домов (иногда от дома остаются только угол фундамента и угол каркаса над ним). Уже в процессе работы от соседей я узнал, что дом был продан на аукционе и имеет “интересную” историю. Владельцами дома была супружеская пара, сильно увлекавшаяся наркотой. В один из приходов муж зачмурил жену каким-то извращённым способом и её труп находился в доме пару месяцев, пока тема не открылась общественности. У мужа сильно уехала крыша и его куда-то там определили – не суть важно. В общем, моя задача дом привести в жилой вид.
Дело было поздней осенью, когда работами уже не разбрасываются. Заполучить большой контракт на зиму и обеспечить рабочих крышей над головой и теплом (а себя парой копеек) – отличная перспектива. Чтобы не ездить лишний раз на дальний объект, прямо на подписание контракта я прихватил с собой работягу Сашу по кличке Шлёп Мастер, чтобы объяснить ему работу. Он был отличным маляром (когда был трезвым). Саша был так рад неожиданно свалившейся работе (и паре сотен аванса), что решил заночевать в доме и завтра встретить меня в 8 утра уже со шпателем в руках. В доме было полно всякого хлама, какие-то бутылки с разнообразным спиртным, а также не совсем новые, но приемлимые (для него) матрасы. В общем, ночь обещала Шлёп Мастеру быть комфортной.
Следующим утром я с парой других рабочих захожу в дом и мы слегка шизеем – не играет, а грохочет радио с каким-то разнузданным роком, абсолютно везде горит свет и настежь (при минусовой температуре!) распахнуты все двери и окна. Саша встречает нас неожиданно радостно, ну просто как родных. Голос его дрожит, а глаза горят! Он говорит: “Дом живой! Я здесь чуть мозгами не подвинулся!” Он захлёбываясь рассказал нам, что как только все ушли, он нашёл пару капель “живой воды”, скрасил себе одиночество и выключил свет, чтобы утром встать свеженьким и приняться за работу. Но, как оказалось, одиночеством и не пахло. С его слов: ”Как только погас свет, начались какие-то скрипы, пришлёпывания и даже невнятные голоса. Дом жил полноценной ночной жизнью! Я так заорал от ужаса, что чуть сам не обделался. Вскочил, думал бегом рвануть в Бруклин. Но далеко ж, блин! Да и ночь на дворе, и как побежишь – по хайвэю!? Включил везде свет, все окна-двери распахнул, радио врубил и стал работать, чтобы не рехнуться”. Мы, зная Сашины возможности с “живой водой”, особо значения его рассказу не придали. Привидения, так привидения. Нам некогда – работать надо.
Дом, кстати, внутри был прикольно выкрашен. Краска была не гладкая, а так называемая “шуба”. И цвета были оригинальные – чёрно-зелёный, ультрамарин с сажей и чёрно-коричневый. Скорее всего, стены бывший хозяин красил в тот замечательный период, когда его жена была рядом, но советов давать уже не могла. В общем, у Шлёп Мастера был достаточный объём работы. Свои страхи в первую ночь он списал на остаточные явления от употребления “живой воды” до того как. Хотя он никогда больше не оставался один на один с объектом.
Самое интересное произошло позже. Как-то мы сильно задержались на работе вдвоём с другим Саньком. Он бывший профессиональный спортсмен, который в 90-е не разменял свою совесть на деньги. Высокий, мощный, с таким свирепым лицом, что при встрече хочется отдать ему всё, что у тебя есть. Но человек добрый, умный и совсем не злой. И вот заработались мы с ним часов до 9-ти вечера. На улице бушует поздний Ноябрь во всей красе, ветер воет, дождь и темнотища. Мы работали на втором этаже. Я пошёл в работающий туалет, который находился в полуподвале. А свет в туалете включался как-то проблемно и встроенный вентилятор в потолке очень грохотал, поэтому я не стал включать свет, и предпочёл побыстрее вернуться наверх. Саша после меня тоже решил сбегать туда же. Возвращается и говорит мне: “Что же ты везде в бэйсменте свет понавключал? И радио на какой-то левой станции включённым оставил.” Я аж подавился мыслЯми – так их сразу стало много в голове и они стали скакать беспорядочно. По моей реакции Санёк понял, куда тема развивается. Говорит, давай домой двигать. И тут в полной тишине прямо у нас над головой на чердаке как-будто кто-то мягко спрыгнул. Звук был стопроцентный! Мы одновременно замерли и уставились на потолок. Вдруг в соседней комнате что-то с грохотом упало. А падать там, кроме сухих пауков, нечему! Мы рывком туда, и видим – на полу валяется кусок фанеры и пыль оседает. Это был такой полувременный люк на чердак, который стоял там много лет. Фанера свободно лежала на планках и, чтобы её вытащить, надо её поднять выше уровня пола на чердаке, развернуть на ребро и углом опустить вниз. Нет таких законов физики, чтобы кусок фанеры смог упасть в проём, который меньше её по размеру. И землетрясений здесь не было последние тысячи лет. Пыль ещё не осела, а мы были уже на пути домой.
Утром веселуха продолжилась. Приехала хозяйка, ещё раньше нас. Показывает на небольшое вентиляционное окно из чердака с торца дома и просит его как-то закрыть, а то она сейчас видела, как оттуда кошка вылазила. “Кошка на такой высоте? И куда она пошла по скользкой вертикальной стене из винилового сайдинга?”. “Не знаю. Но кошка была и окно заделайте”. Мы посмеялись – тётке уже за семьдесят, уже у неё кошки по стенам бегают. Но на чердак полезли. Через тот самый люк, крышка от которого всё ещё валялась на полу в комнате. Чердак был огромный, абсолютно пустой и пыльный. На полу покрытия не было и мы по голым балкам добрались до окна, чтобы снять размеры и посмотреть, как его закрыть. Тут Санёк почему-то сразу рванул обратно на полусогнутых. Я смотрю – а окно надёжно забито мелкой стальной сеткой с ячейкой в сантиметр! Какие кошки?! Не каждая муха пролетит. Мелькнула мысль о вчерашнем упавшем ни с того ни с сего люком. Чердак сразу перестал быть гостеприимным!
На каком-то этапе наши интересы с хозяйкой разошлись и я не знаю, чем закончился ремонт и как она там поживает. В привидения я не верю, но осадочек остался.

4

Порвана рубашка, подбит глаз, зуб шатается, ну и еще там по мелочам.. Я считаю, что неплохо отделался, все могло быть и хуже, все же не семнадцатилетние отморозки, а в принципе не злые сорока-сорокапятилетние мужики отделали.
 В воскресный полдень выяснилось, что в холодильнике нет молока и к ужину почти не осталось хлеба. Подумав, что неплохо бы прогуляться и прикинув, что если к этому купить пару пива, то вообще все будет прекрасно, вызвался сходить в ближайший магазин. Ну что сказать?Сходил, блин, за хлебушком....
 Не успел я отойти от дома, как встретил невесть откуда взявшегося Сережу, старого знакомого, которого не видел вот уже более десяти лет. Не припомню, чтобы мы были друзьями, но было ощущение, что все эти годы он только и ждал эту встречу. Он так искренне радовался и так настойчиво предлагал  пойти обмыть это событие, что я подумал и согласился, спешить некуда и пиво так или иначе собирался выпить, так почему бы и не выпить с ним.
 Неподалеку от дома есть летнее кафе, несколько столиков на улицу вынесено под навес, вот один из этих столиков мы и заняли. Заказали по паре чешского пива, сидим общаемся. Напротив нас за таким же столиком сидела компания из четверых мужиков, они там праздновали что-то-шашлык ели, вином запивали, иногда они смеялись громко, но в целом тихо сидели, о своем разговаривали. Ну и вот... в какой-то момент, до этого спокойный Сережа, черт его дери, говорит мне, что эти четверо уродов (которых до этого он не встречал) смеются над нами, а он весь из себя такой брутальный, что спускать им насмешки не собирается. Не успеваю я опомниться, объяснить, что они даже в сторону нашу не смотрели, как этот неадекватный  кретин походит к соседнему столику и без всяких переговоров нехило так бьет в голову кулаком первому попавшемуся мужику, тот ошалев от неожиданности падает вместе со стулом на спину.
 Недоумок Сережа кричит мне - "беги" и с быстротой хорошего спринтера растворяется за горизонтом (счет кстати неоплачен). Собственно за ним никто и не собирался гнаться. Зачем? Я ведь весь такой красивый оставался... На мое - "Мужики, вы ведь понимаете, что я не причем!", они ответили, что все прекрасно понимают и ничего личного нет, они просто не местные и друга моего искать долго и муторно, а у меня как не крути шансов его встретить намного больше, так вот они как бы просто передадут ему сообщения через меня... Передали мать его.... даже не сообщение, а целую посылку с люлями.
 Вот сижу дома, думаю, что выходной день прожит не зря - молоко купил с хлебушком, знакомого старого встретил, пивка попил, люлей отхватил. А ведь мог с друзьями накануне на рыбалку уехать и весь праздник пропустить. Повезло можно сказать.Только три вопроса тревожат - когда ребра перестанут болеть, перестанет ли зуб шататься и самый главный - где найти этого гадского Сережу, посылку передать.

5

Как кот сорвал присягу.

В жизни любого военнослужащего, как бы она потом ни складывалась, есть один самый главный, можно сказать, ответственнейший момент. Это принятие присяги. Произнеся текст и поставив свою подпись по сути ты, подобно средневековому рыцарю-крестоносцу, отказываешься от права на свою жизнь, оставляя это права своему сюзерену - то бишь, государству, которому присягнул.
В сентябре 1987 года мы стояли на училищном плацу, дабы в последний раз в стенах родного училища принять участие в мероприятии, серьезность которого нами была уже осознана и принята. Уже случился Чернобыль и внезапно умер от лейкемии один из ездивших туда преподавателей, изредка приходили гробы из Афгана, да и из внутренних областей СССР случались пресловутые цинковые ящики - последствия своего выбора все обучаемые представляли. Так что к процедуре принятия в свои ряды молодых последователей относились серьезно и ответственно. Зная, что процедура, разумеется, происходит на плацу, в присутствии родителей молодняка, согласно училищной традиции, лично, составом двух рот четвертого курса промели, подбелили и подкрасили наше строевое святилище, оборудованное к тому времени весьма достойной крытой трибуной из мрамора и гранита, взамен старого подобия лобного места из побеленного кирпича.
Построение было ротными коробками по 10 человек в шеренге, наши коробки , пятая и шестая, стояли прямо напротив трибуны, серьезность мероприятия подчеркивалась парадной формой с белыми ремнями и начищенными до зеркального блеска сапогами. В этот раз командование даже не запретило вставки в погоны, с которыми до этого беспощадно боролось, и, что было вообще неслыханно - выдало белые перчатки.
Перед нами в две шеренги с автоматами на тонких шеях стояли поступившие первокурсники, прошедшие в августе месячный курс молодого бойца и в сентябре уже приступившие к занятиям. Одетые в новую, необношенную ещё парадку, малость нескладные и похожие на котов в сапогах, поскольку покуда они не набрали надлежащей физической формы даже сапоги смотрелись на них великовато. Но форму им выдавали на два года и мы знали, что к концу второго курса всем им она будет маловата. А пока великовата.
А ещё под трибуной лежал настоящий кот. Самый обыкновенный, жирный пятнистый котяра, лежа на плацу перед трибуной, олицетворял Похуизм в крайней стадии, демонстрируемый именно адресной аудитории - тем, кто это состояние сможет позволить себе очень нескоро.
Внимательно выслушав приветственные речи сначала начальника училища, потом прочувствованную речь начальника политотдела, кот вдруг почувствовал неодолимую тягу к плотским наслаждениям, и выбрав прогретое место на асфальте, расплылся перед трибуной всей своей желеобразной тушей, мгновенно переключив на себя внимание стоящей перед трибуной аудитории. Убедившись, что на него таки смотрят, кот в стиле "как вам только не лень в этот солнечный день" начал неспешно перекатываться с боку на бок, потягиваясь и выпуская когти, всем своим видом показывая, кто на самом деле реально более продуман, в отличии от толпы сапиенсов, стоящих перед ним и лишенных не то, что возможности - а самого права составить ему компанию.
Прозвучала команда "Начать прием присяги" и из двойных шеренг к двадцати четырем столам с двумя папками вышли первые присягающие. Содержимое одной папки надлежало торжественно и громко зачитать, в содержимом второй расписаться.
Кот команду к началу приема присяги воспринял как команду "Коту начать лизать яйца!", и немедленно занялся этим делом, причем отважно борясь с невообразимым пузом, которое ему мешало, поскольку дошло уже до такой стадии развития, что вполне могло жить своей жизнью, не интересуясь мнением своего носителя. Но кот был настойчив, и, видя, что концентрация внимания аудитории сосредоточилась исключительно на нем, нашел способ удивить зрителей, приняв совершенно невообразимую позу, упершись одной из задних лап в трибуну, вытянув хвост и согнувшись в стиле "а вам слабо" таки дотянулся до объекта своего интереса длинным фиолетовым языком, после чего принял более устойчивую позицию и приступил таки к процедуре омовения гениталий, вытащив на свет божий ещё и неслабую такую морковкообразную пиписку.
Ряды зрителей начали колебаться. Стоящие в первых рядах вздрагивали от смеха, задние ряды, обладавшие менее выдающимся ростом, пытались, тем не менее, разглядеть причину оживления передних.
Принимающие присягу офицеры стояли спиной к коту, управление стояло на трибуне и тоже было лишено возможности лицезреть это выступление бродячего цирка одного актера, но остальные уже еле сдерживались, чтобы прям на месте не ошпарить колени.
Стоявшие справа коробок офицеры до определенного момента старались не обращать на кота внимания, но где там.
Кот между тем бесчинствовал, вылизывая свое хозяйство с тем же старанием, с которым после стрельб чистится личное оружие. Не иначе - к свиданию готовится, хоть и осень.
Хихиканье нарастало. Нарастало и молчаливое недовольство содержимого трибуны, оно и понятно - первый раз за всё время принятие присяги воспринимается военнослужащими с какими-то смехуёчками. Особо озадачивало, что даже принимающие присягу молодые бойцы полностью приняли участие в общем веселье. Накал веселья тихо нарастал, и, наконец, начальник политотдела уловил, что ржущие смотрят под трибуну. И тоже пошел посмотреть.
Увиденное его несомненно потрясло. Прям под трибуной извивалась скрюченная жирная котовья туша, демонстрирующая достижения кошачьей порнографии посреди святого ритуала. Был бы у него пистолет... но даже автоматы на плацу были без патронов. Поэтому он решил кота шугануть. Ритуал практически остановился, даже парни, вышедшие к столам для принятия присяги вместо чтения повернулись к трибуне и смотрели на поединок кота и замполита.
Реакция кота на пугающего его замполита оказалась примерно как у ежа на голую жопу. Очевидно, не привыкший к грубому обращению кот сначала пренебрежительно проигнорировал угрозу, однако по мере приближения настойчиво пугающего его объекта решил отступить, нырнув под трибуну.
Победитель вернулся на трибуну и провозгласил в микрофон - "Продолжайте".
Кот, услышав команду, вернулся на облюбованное место, но не тут то было - обнаружив возобновившееся оживление замполит выскочил перед трибуной, размахивая папкой и крича что-то типа "кыш-кыш".
Кот недовольно кышнул.
Стоя перед трибуной без микрофона, начпо уже голосом дал команду к продолжению, зорко оглядывая окрестности. Убедившись, что всё устаканилось, и процедура вошла в положенное русло, также пошел на свое положенное место.
Кот ждал. Понимая, что продолжит выступление ему не дадут он правильно рассудил, что уж эффектно закончить ему помешать будет невозможно. Поэтому, как только "кыш-кыш" загремел сапогами по ступеням трибуны он немедленно вылез из-под трибуны на уже привычное место и откровенно насрал здоровенную, практически конскую, кучу, всем свои видом показав свое отношение к угрозам видного армейского сановника.
Видный сановник, взойдя на трибуну, увидел уже не смехуёчки, а буквально согнувшуюся в три погибели ржущую толпу. Результат котом был достигнут. Строй распустили, приказав собраться через час.

Те, кто считает животных, в частности, кошек и собак тупыми сильно заблуждается. Не знаю, знал кот или нет, что уже через три года того государства, которому тогда давали присягу, уже не будет, но на плацу он был единственным, кто знал, что присягающие будут выпускаться уже при государстве, в котором военные, присягнувшие СССР будут считаться угрозой, и в котором само училище, 70 лет обучавшее крайне нужных любой армии мира специалистов будет ликвидировано за ненадобностью через 15 лет.

6

Эта история произошла со мной и моим другом в городе Каменск-Уральский Свердловской области во время так называемого путча 1991 года.
Один из моих друзей стилизовал эту историю по известный рассказ А.П.Чехова,естественно опустив много важных для повествования деталей.
Если будет интересен предложенный читателю рассказ напишу о событиях подробно.
25ой годовщине путча посвящается.

ЗЛОУМЫШЛЕННИК
(КОНЕЦ СОВЕТСКОЙ ЭПОХИ)

Утро начиналось как обычно. После 12 бутылок «Советского шампанского», выпитых накануне, мучила изжога и немного болела голова. Вова покурил во дворе дома, вдыхая свежий утренний воздух вместе с горьковатым привкусом табачного дыма, посмотрел на небо с плывущими клочковатыми облаками и стал думать, что делать сегодня. Спать не хотелось. С изжогой бороться бесполезно, но можно справиться с остатками похмелья. Начнем с пива — подумал Вова, и среди бессмысленности повседневного существования забрезжил небольшой просвет. Но не пить же пиво в одиночку, и Вова решил отправиться к Ване, который был доступен для совместного времяпровождения и распития напитков в любое время суток. Сказано — сделано, Вова вскочил на свой мотоцикл и помчался в направлении столовой, где работал Ваня.
Одноэтажная столовая уже была открыта и принимала ровными дозами толпы людей, жаждущих утолить голод. Вова зашел со служебного входа, прошел по коридору к кабинету директора, где и обнаружил Ваню. Хотя они учились вместе, но после окончания института Ваня очень скоро стал директором столовой, а Вова, поработав немного в торговле, выбрал более свободную деятельность в фонде при городской администрации.
– Привет! — сказал Ваня и вяло спросил, — Куда пойдем сегодня?
– Привет! К тебе, в избушку, — ответил Вова.
«Избушкой» назывался небольшой деревянный дом, который принадлежал Ваниной семье в старой части города. В этой «избушке» Ваня и его друг часто проводили время.
– Сколько будем брать — для начала или на весь день? — поинтересовался Ваня.
– Не знаю, как пойдет, — был ответ.
– Только давай сегодня без споров, — попросил Ваня.
– Давай. Здоровье уже не то, — пошутил Вова.
Действительно, их встречи часто сопровождались спорами — на самые разные темы, но чаще всего на количество выпитого; иногда даже ставились рекорды, что было не очень полезно для здоровья — особенно когда количество выпитого пива измерялась десятками литров.
После столь непродолжительного и скупого диалога двух друг друга понимающих людей Ваня отправился на обход вверенной ему советской властью столовой, и после 20-минутной суеты и бурной имитации деятельности был полностью готов к исполнению дружеских обязанностей. Пиво было закуплено в ближайшем магазине в нужном количестве, и уже к 2 часам дня друзья были на исходной позиции, то есть за деревянным столом в полумраке старого деревянного дома.
Так начинался вполне обычный день. Никто даже не предполагал, какое странное продолжение он получит. Пиво лилось рекой, разговоры шли по обычному руслу. Закусывали сушеной рыбой. Стали вспоминать, как обходились малым, когда жили в общежитии.
– Помнишь, как несколько дней ели только жареный лук, который привезли из колхоза? — спросил Вова.
– Как не помнить. Да было время, когда ничего особенно не нужно было для удовольствия, — отозвался Ваня.
Разговор постепенно перешел на рыбалку, потом на охоту. В углу комнаты лежали некоторые вещи Вовы, включая рыболовные принадлежности и чехол с охотничьим ружьем, купленным совсем недавно. Вове очень хотелось пострелять, но до начала сезона охоты было еще далеко.
– Надо потренироваться, — заключил Вова, допив очередной стакан пива, — Есть что-нибудь для мишени?
– Сейчас поищем, — и Ваня отправился в кладовку в поисках нужной вещи.
Как назло в кладовке не нашлось ничего подходящего, кроме портрета Ленина, который ранее висел в директорском кабинете столовой и был снят Ваней, не любившего подобного официоза на рабочем месте.
Во дворе дома у стены на деревянный чурбан поставили портрет Ленина, отсчитали расстояние, Вова собрал ружье, зарядил его, занял исходную позицию и прицелился. Раздалось последовательно два выстрела. Голова Ленина на портрете разлетелась в клочья. Вова с удовлетворением посмотрел на результат стрельбы и предложил выпить за удачный выстрел. Ваня посмеялся, и они пошли обратно в дом.
Дружеские посиделки продолжались, но недолго, не больше получаса. Вскоре у ворот дома остановилась машина, через несколько минут в двери раздался стук и громкий голос скомандовал:
– Милиция! Сдать оружие! Выходить по одному!
Вова и Ваня сначала подумали, что это шутка. В недоумении они устремились к окну и увидели наряд милиции, который явно не собирался шутить. Милиционеры держали на изготовку пистолеты и были настроены явно серьезно.
– Будем сдаваться, — сказал Вова, — по крайней мере, узнаем, в чем там дело.
– Согласен, — отозвался Ваня.
Двери были открыты, и милиция стала принимать, как потом выяснилось, «особо опасных преступников». Друзей быстро погрузили в милицейскую машину, и вскоре они оказались в городском милицейском управлении. Только там, на первом допросе удалось узнать причину задержания. После выстрелов Вовы соседи позвонили в милицию и сообщили, что рядом с ними орудуют бандиты и раздаются выстрелы. В результате милиционеры были нацелены на то, чтобы схватить и раскрыть банду.
Объяснениям Вовы следователь, к которому его привели на допрос, сначала не поверил, считая, что тот его запутывает.
– Если не верите, то проверьте — ружье официально зарегистрировано на меня, я работаю в фонде при городской администрации, после окончания института несколько лет проработал директором магазина, — настаивал Вова, — если в чем виноват, то в том, что стрелял в городе, но в недоступном для людей месте и по мишени. Так у нас принято.
– У кого это «у вас»? — спросил следователь.
– У охотников. Ружье-то новое. Нужно проверить ружье, приноровиться, — Вову понесло, и он еще час рассказывал следователю про особенности охоты.
То ли сведения быстро подтвердились, то ли произвело впечатление высшее образование задержанного, то ли надоели охотничьи рассказы, но следователь быстро сменил тактику:
– Мишень мы нашли. Это портрет Ленина. Так что про охоту не ври. Ты расстрелял не просто портрет, а символ советской власти. Можно сказать, ты стрелял в советскую власть. Это уже не обычное правонарушение, тут политическое преступление. Надо тебя передавать в КГБ, пусть они тобой займутся. Может, у вас там целая антисоветская организация. Что скажешь?
Вова от такого поворота немного опешил. Меньше всего он мог представить себя политическим заключенным. Нельзя сказать, чтобы он любил советскую власть, но был достаточно равнодушен к политическим вопросам, как впрочем, и ко всему, что его лично не касалось. От неожиданности Вова опять начал плести про охоту:
– Да стрелял, да по мишени. Но так у нас, у охотников, принято. И местный егерь советовал проверять ружье перед охотой. А как без мишени-то стрелять? Что нашлось для мишени, то и взяли. По мишени видно как ружье стреляет, вверх забирает от мушки, или вниз. Ладно, если на косулю пойдем охотиться, а если на лося или на кабана — промахнешься, а он на тебя и набежит, ничего живого не оставит. Нет, без проверки нельзя. А что мишень такая попалась, то я не виноват.
- Не мешай, помолчи немного, — отмахнулся следователь, который уже почти не слушал, а составлял протокол допроса, опуская разные охотничьи подробности. Затем дал просмотреть бумагу и подписать, потом добавил:
– А теперь — в камеру. Посидишь. Может, еще чего-нибудь вспомнишь.
– За что в камеру? За так, за здорово живешь. Из своего ружья стрелял. Мишень такая попалась. Без проверки ружья невозможно. Ладно, на птицу охотиться, там дробью легко попасть, а как на зверя…
- Увести его! — крикнул следователь, чтобы не слушать новых подробностей про охоту.
В камере было сыровато и прохладно, но, видимо, сказались события прошедшего дня, и Вова почти сразу уснул на нарах. Сон его, правда, был беспокойный, снилась всякая муть. Сначала снилось Вове, что едет он в Сибирь по этапу в тюремном поезде с другими политическими заключенными, за решетчатым окном мелькают леса, греются зеки в вагоне у печки, протягивая руки к огню, и рассказывают друг другу про свои политические преступления, а некоторые из них уважительно показывают на Вову и говорят: «А он в Ленина стрелял». Потом вдруг картина меняется: политические заключенные в Сибири поднимают восстание под предводительством Вовы, идут походом на Москву, с охотничьими ружьями штурмуют на Красной площади Мавзолей, из которого выглядывает Ленин и показывает им язык.
Следующие три дня прошли довольно скучно. На допрос не вызывали. Ничего не происходило. И только на четвертый день, утром, Вову неожиданно подняли с нар, вывели из камеры, провели к выходу и отпустили. Что бы это значило? — подумал Вова. Он не знал, что за прошедшие три дня произошло много событий, которые сильно затмили его происшествие с портретом Ленина: в стране произошел путч, был смещен президент Горбачев, путчисты пытались захватить власть, Ельцин оказал им сопротивление, путч провалился. Но ничего этого не знал Вова, который три дня просидел в камере без всякой информации извне. Обо всем он узнал позднее. Вова несколько мгновений задержался на крыльце милицейского управления, посмотрел на пустынные улицы города, освещенные первыми лучами солнца, и шагнул в новую жизнь, о которой он еще не догадывался.

7

Нартов рассказывает, что как-то Петру I и его спутникам довелось наблюдать в лондонском парке Воксхолл единоборство английских боксёров, среди которых выделялся огромный шотландец богатырского телосложения, побеждавший любого, кто осмеливался ему противостоять.

Возвратившись в свою резиденцию, Пётр рассказал об увиденном сопровождавшим его в путешествии гвардейским гренадёрам и спросил, не хочет ли кто-либо из них померяться силой с лондонским атлетом. На единоборство вызвался мощный, плотного телосложения гренадёр, «бывалый в Москве часто на боях кулачных и на себя надеявшийся». К сожалению, Нартов не называет имени гренадёра, но из рассказа видно, что тот обладал не только огромной силой, ловкостью и бойцовской сноровкой, но и сметкой, расчётливым и умным тактическим мышлением. Понимая, что он встретится с какой-то новой, незнакомой ему манерой боя, гренадёр попросил разрешения прежде посмотреть схватки англичан. «А приметя все ухватки их, уверял государя, что он первого и славного бойца сразит разом так, что с русскими впредь биться не пожелает».

Пётр улыбнулся, довольный уверенностью солдата, но строго спросил: «Полно, так ли? Я намерен держать заклад, не постыди нас». — «Изволь, царь-государь, смело держать. Надейся, я не только этого удальца, да и всех с ним товарищей вместе одним кулаком размечу…» — пообещал гвардеец, а чтобы его слова не выглядели пустым хвастовством, рассказал, что не раз в одиночку с успехом противостоял за Сухарёвой башней натиску целой кулачной стены.

Среди нескольких англичан, с которыми Пётр I находился в дружеских отношениях, был «командовавший на море» маркиз Кармартен, сын старого английского политического деятеля Томаса Осборна — герцога Лидса. К этому герцогу через несколько дней после описанных выше событий Пётр был приглашён на званый обед.

Беседуя с хозяином, царь искусно перевёл разговор на английских бойцов, которых недавно видел, и уверенно заметил, что его гренадёр «первого их витязя победит». За несколько месяцев пребывания в Британии Пётр успел неплохо изучить английский характер и точно знал, какой будет ответ. Находившиеся рядом лорды очень почтительно, но вместе с тем твёрдо заявили, что его высочество, к сожалению, заблуждается. Они совершенно уверены в «силе и мастерстве победителя своего, против которого никто стоять не мог». В подтверждение таких слов предлагали даже, если угодно государю, держать заклад. Рассчитывая именно на это, Пётр принял пари на крупную сумму — в пятьсот гиней, однако счёл нужным оговорить, что его солдат придерживается не английской, а русской манеры ведения боя, и предупредил лордов: «Но ведайте, господа, что мой боец лбом не бьётся, а кулаками обороняется».

Обед у Кармартена состоялся 20 апреля (по сведениям князя Щербатова, который вёл «Журнал, или Поденную записку блаженныя и вечнодостойныя памяти Государя Императора Петра Великого…»). Поскольку Пётр I на следующий день покинул Британские острова, схватка русского гренадёра с англичанином могла состояться 20 или 21 апреля 1698 года.

«К сражению был назначен сад Кармартена». Там собрались британские вельможи, вся царская свита и семьдесят гвардейцев, сопровождавших царя в путешествии. Проникло в сад и немало английского простонародья — «черни», как говорил Нартов.

Вышли бойцы, и все увидели, что внешне петровский солдат значительно уступает шотландскому гиганту. Просто не верилось, что гренадёр сможет устоять. К тому же ещё до боя «англичанин богатырским своим видом, при первом на соперника своего взгляде, уверял уже почти каждого зрителя, что сие есть для него малая жертва». Сама «жертва», однако, не проявляла никаких признаков беспокойства.

С первых же секунд поединка шотландец всячески старался вызвать гвардейца на атаку. Но у солдата был выработан свой план боя, и он твёрдо его осуществлял. В конце концов, уверенный в силе своего коронного удара головой, английский атлет не выдержал и ринулся в атаку сам, целясь поразить противника в грудь. Этот приём неоднократно приносил силачу чистую победу. Зрителям показалось было, что удар дошёл до цели, но в последний миг гренадёр успел обрушить свой увесистый кулак на нагнутую шею атакующего. Это был удар хорошего тяжеловеса, и шотландец рухнул на землю как подкошенный.

Объективные англичане хотя и были явно огорчены, но встретили убедительную победу русского аплодисментами и хвалили его. А Пётр I, никогда не лезший в карман за словом, повернулся к свите и, не скрывая насмешки над таким малопочтенным «употреблением головы», сказал: «Русский кулак стоит английского лба! Я думаю, он без шеи».

Действительно, всем казалось, что схватка стоила шотландцу жизни. Долгое время он лежал без сознания. Позвали лекаря, и он привёл боксёра в чувство. Вопреки английскому обычаю справедливый Пётр одинаково наградил и победителя, и побеждённого. Тот и другой получили по двадцать гиней из выигранного царём заклада. Кроме того, Пётр «весьма старался, чтобы английского бойца вылечили; сего ради, подозвав к себе лекаря и наказывая о излечении, дал врачу двадцать гиней».

«Потом, — писал Нартов, — государь приказал тут же всем своим гренадёрам прежде бороться, а после между собой сделать кулашный бой, чтобы показать лордам проворство, силу и ухватки русских богатырей, чему всё собрание весьма удивилось, ибо все находившиеся при Петре Великом в путешествии гренадёры выбраны были люди видные, рослые, сильные и прямо похожи были на древних богатырей».

Итак, русский боец в решительной схватке победил одного из предшественников первого чемпиона Англии легендарного Джеймса Фигга. В сущности, шотландец и сам был тем, кого англичане называли «чемпйен», то есть защитник — боец, защищающий свою славу сильнейшего. Потерпев поражение, он потерял эту славу. И кто знает, не будь этой схватки с петровским гренадёром, быть может, англичане провозгласили бы своего первого чемпиона страны по боксу на два десятилетия раньше…

Из книги Г. Шатков, И. Алтухов «Жестокие раунды» (Страницы истории профессионального бокса), 1979 г.

8

Не моё.

ПОТРЯСАЮЩАЯ ИСТОРИЯ

Это серое, ничем не примечательное здание на Старой площади в Москве редко привлекало внимание проезжающих мимо. Настоящее зрелище ожидало их после поворотов направо и трех минут езды – собор Василия Блаженного, Красная площадь и, конечно же, величественный и легендарный Кремль. Все знали – одна шестая часть земной суши, именуемая СССР, управлялась именно отсюда.
Все немного ошибались.
Нет, конечно же, высокие кабинеты были и в Кремле, но, по-настоящему рулили Советской империей те, кто помещался в том самом сером здании на Старой площади – в двух поворотах и трех минутах езды.
И именно здесь помещался самый главный кабинет страны, кабинет генерального секретаря ЦК КПСС, и в данный исторический момент, а именно ранней весной 1966 года, в нем хозяйничал Леонид Брежнев.
Сегодня в коридорах этого серого здания царила непривычная суета. Можно даже сказать – переполох. Понукаемая нетерпеливыми окриками генсека, партийно-чиновничья рать пыталась выполнить одно-единственное, но срочное задание.
Найти гражданина СССР Армада Мишеля.
Всё началось с утра. Генсеку позвонил взволнованный министр иностранных дел и в преддверии визита в СССР президента Французской Республики генерала Шарля де Голля доложил следующее. Все службы к встрече готовы. Все мероприятия определены. Час назад поступил последний документ – от протокольной службы президента Франции, и это тоже часть ритуала, вполне рутинный момент. Но один, третий по счету, пункт протокола вызвал проблему. Дело в том, что высокий гость выразил пожелания, чтобы среди встречающих его в Москве, причем непосредственно у трапа, находился его ДРУГ и СОРАТНИК (именно так) Армад Мишель (смотри приложенную фотографию), проживающий в СССР.
- Ну и что? – спокойно спросил генсек. – В чем проблема-то?
- Нет такого гражданина в СССР, - упавшим голосом ответствовал министр. – Не нашли, Леонид Ильич.
- Значит, плохо искали, - вынес приговор Брежнев.
После чего бросил трубку, нажал какую-то кнопку и велел поискать хорошо.
В первые полчаса Армада Мишеля искали единицы, во вторые полчаса – десятки.
Спустя еще три часа его искали уже тысячи. Во многих похожих зданиях. В республиках, краях и областях.
И вскоре стало ясно: Армад Мишель – фантом.
Ну не было, не было в СССР человека с таким именем и фамилией. Уж если весь КГБ стоит на ушах и не находит человека, значит его просто нет. Те, кто успел пожить в СССР, понимают – о чем я.
Решились на беспрецедентное – позвонили в Париж и попросили повторить 3-й пункт протокола.
Бесстрастная лента дипломатической связи любезно повторила – АРМАД МИШЕЛЬ.
Забегая вперед, замечу – разумеется, французский лидер не мог не знать, под какими именно именем и фамилией проживает в СССР его друг и соратник. Он вполне намеренно спровоцировал эти затруднения. Это была маленькая месть генерала. Не за себя, конечно. А за своего друга и соратника.
А на Старой площади тем временем назревал скандал. И во многих других адресах бескрайнего СССР – тоже.
И тут мелькнула надежда. Одна из машинисток серого здания не без колебаний сообщила, что года три назад ей, вроде, пришлось ОДИН раз напечатать эти два слова, и что тот документ предназначался лично Никите Хрущеву – а именно он правил СССР в означенном 1963-м году.
Сегодня нажали бы на несколько кнопок компьютера и получили бы результат.
В 66-м году десятки пар рук принялись шерстить архивы, но результата не получили.
Параллельно с машинисткой поработали два узко профильных специалиста. И она вспомнила очень существенное – кто именно из Помощников Хрущева поручал ей печатать тот документ. (Это была очень высокая должность, поэтому Помощники генсеков писались с большой буквы).
По игре случая этот самый Помощник именно сегодня отрабатывал свой последний рабочий день в этой должности.
Пришедший к власти полтора года назад Брежнев выводил хрущевские кадры из игры постепенно, и очередь этого Помощника наступила именно сегодня.
Ринулись к помощнику, который ходил по кабинету и собирал свои вещи. Помощник хмуро пояснил, что не работал по этому документу, а лишь выполнял поручение Хрущева, и только тот может внести в это дело какую-то ясность. Помощнику предложили срочно поехать к Хрущеву, который безвыездно жил на отведенной ему даче. Помощник категорически отказался, но ему позвонил сам генсек и намекнул, что его служебная карьера вполне может претерпеть еще один очень даже интересный вираж.
Спустя два часа Помощник сидел в очень неудобной позе, на корточках, перед бывшим главой компартии, который что-то высаживал на огородной грядке. Вокруг ходили плечистые молодые люди, которые Хрущева не столько охраняли, сколько сторожили.
72-летний Хрущев вспомнил сразу. Ну, был такой чудак. Из Азербайджана. Во время войны у французов служил, в партизанах ихних. Так вот эти ветераны французские возьми и пошли ему аж сто тысяч доллАров. (Ударение Хрущева – авт.). А этот чудак возьми и откажись. Ну, я и велел его доставить прямо ко мне. И прямо так, по партийному ему сказал: нравится, мол, мне, что ты подачки заморские не принимаешь. Но, с другой стороны, возвращать этим капиталистам деньги обидно как-то. А не хочешь ли ты, брат, эту сумму в наш Фонд Мира внести? Вот это будет по-нашему, по-советски!
- И он внес? – спросил Помощник.
- Даже кумекать не стал, - торжествующе сказал Хрущев. – Умел я все ж таки убеждать. Не то, что нынешние. Короче, составили мы ему заявление, обедом я его знатным угостил, за это время нужные документы из Фонда Мира привезли, он их подписал и вся недолга. Расцеловал я его. Потому как, хоть и чудак, но сознательный.
Помощник взглянул на часы и приступил к выполнению основной задачи.
- Так это ж кличка его партизанская была, - укоризненно пояснил Хрущев. – А настоящее имя и фамилия у него были – без поллитра не то, что не запомнишь – не выговоришь даже.
Помощник выразил сожаление.
А Хрущев побагровел и крякнул от досады.
- А чего я тебе про Фонд Мира талдычу? Финансовые документы-то не на кличку ведь составляли! – Он взглянул на своего бывшего Помощника и не удержался. – А ты, я смотрю, как был мудак мудаком, так и остался.
Спустя четверть часа в Фонде Мира подняли финансовую отчетность.
Затем пошли звонки в столицу советского Азербайджана – Баку.
В Баку срочно организовали кортеж из нескольких черных автомобилей марки «Волга» и отрядили его на север республики – в город Шеки. Там к нему присоединились авто местного начальства. Скоро машины съехали с трассы и по ухабистой узкой дороге направились к конечной цели – маленькому селу под названием Охуд.
Жители села повели себя по-разному по отношению к этой автомобильной экспансии. Те, что постарше, безотчетно испугались, а те, что помладше, побежали рядом, сверкая голыми пятками.
Время было уже вечернее, поэтому кортеж подъехал к небольшому скромному домику на окраине села – ведь теперь все приехавшие знали, кого именно искать.
Он вышел на крыльцо. Сельский агроном (рядовая должность в сельскохозяйственных структурах – авт.) сорока семи лет от роду, небольшого роста и, что довольно необычно для этих мест, русоволосый и голубоглазый.
Он вышел и абсолютно ничему и никому не удивился. Когда мы его узнаем поближе, мы поймем, что он вообще никогда и ничему не удивляется – такая черта натуры.
Его обступили чиновники самого разного ранга и торжественно объявили, что агроном должен срочно ехать в Баку, а оттуда лететь в Москву, к самому товарищу Брежневу. На лице агронома не дрогнул ни один мускул, и он ответил, что не видит никакой связи между собой и товарищем Брежневым, а вот на работе – куча дел, и он не может их игнорировать. Все обомлели, вокруг стали собираться осмелевшие сельчане, а агроном вознамерился вернуться в дом. Он уже был на пороге, когда один из визитеров поумнее или поинформированнее остальных, вбросил в свою реплику имя де Голля и связно изложил суть дела.
Агроном повернулся и попросил его поклясться.
Тот поклялся своими детьми.
Этой же ночью сельский агроном Ахмедия Джабраилов (именно так его звали в миру), он же один из самых заметных героев французского Сопротивления Армад Мишель вылетел в Москву.
С трапа его увезли в гостиницу «Москва», поселили в двухкомнатном номере, дали на сон пару часов, а утром увезли в ГУМ, в двухсотую секцию, которая обслуживала только высшее руководство страны, и там подобрали ему несколько костюмов, сорочек, галстуков, обувь, носки, запонки, нижнее белье, плащ, демисезонное пальто и даже зонтик от дождя. А затем все-таки повезли к Брежневу.
Генсек встретил его, как родного, облобызал, долго тряс руку, сказал несколько общих фраз, а затем, перепоручив его двум «товарищам», посоветовал Ахмедии к ним прислушаться.
«Товарищи» препроводили его в комнату с креслами и диванами, уселись напротив и предложили сельскому агроному следующее. Завтра утром прибывает де Голль. В программу его пребывания входит поездка по стране.
Маршрут согласован, но может так случиться, что генерал захочет посетить малую родину своего друга и соратника – село Охуд. В данный момент туда проводится асфальтовая дорога, а дополнительно предлагается вот что (на стол перед Ахмедией легла безупречно составленная карта той части села, где находился его домик). Вот эти вот соседские дома (5 или 6) в течение двух суток будут сравнены с землей. Живущих в них переселят и поселят в более благоустроенные дома. Дом агронома наоборот – поднимут в два этажа, окольцуют верандой, добавят две пристройки, а также хлев, конюшню, просторный курятник, а также пару гаражей – для личного трактора и тоже личного автомобиля. Всю эту территорию огородят добротным забором и оформят как собственность семьи Джабраиловых. А Ахмедие нужно забыть о том, что он агроном и скромно сообщить другу, что он стал одним из первых советских фермеров. Все это может быть переделано за трое суток, если будет соблюдена одна сущая мелочь (на этом настоял Леонид Ильич), а именно – если Ахмедия даст на оное свое согласие.
Агроном их выслушал, не перебивая, а потом, без всякой паузы, на чистом русском языке сказал:
- Я ничего не услышал. А знаете – почему?
- Почему? – почти хором спросили «товарищи».
- Потому что вы ничего не сказали, - сказал Ахмедия.
«Товарищи» стали осознавать сказанное, а он встал и вышел из комнаты.
Встречающие высокого гостя, допущенные на летное поле Внуково-2, были поделены на две группы. Одна – высокопоставленная, те, которым гость должен пожать руки, а другая «помельче», она должна была располагаться в стороне от трапа и махать гостю руками. Именно сюда и задвинули Ахмедию, и он встал – с самого дальнего края. Одетый с иголочки, он никакой физической неловкости не ощущал, потому что одинаково свободно мог носить любой род одежды – от военного мундира до смокинга и фрачной пары, хотя последние пятнадцать лет носил совершенно другое.
Когда высокая, ни с какой другой несравнимая, фигура де Голля появилась на верхней площадке трапа, лицо Ахмедии стало покрываться пунцовыми пятнами, что с ним бывало лишь в мгновения сильного душевного волнения – мы еще несколько раз встретимся с этим свойством его физиологии.
Генерал сбежал по трапу не по возрасту легко. Теплое рукопожатие с Брежневым, за спинами обоих выросли переводчики, несколько общих фраз, взаимные улыбки, поворот генсека к свите, сейчас он должен провести гостя вдоль живого ряда встречающих, представить их, но что это? Де Голль наклоняется к Брежневу, на лице генерала что-то вроде извинения, переводчик понимает, что нарушается протокол, но исправно переводит, но положение спасает Брежнев. Он вновь оборачивается к гостю и указывает ему рукой в сторону Ахмедии, через мгновение туда смотрят уже абсолютно все, а де Голль начинает стремительное движение к другу, и тот тоже – бросается к нему. Они обнимаются и застывают, сравнимые по габаритам с доном Кихотом и Санчо Панса. А все остальные, - или почти все, - пораженно смотрят на них.
Ахмедию прямо из аэропорта увезут в отведенную де Голлю резиденцию – так пожелает сам генерал. Де Голль проведет все протокольные мероприятия, а вечернюю программу попросит либо отменить либо перенести, ибо ему не терпится пообщаться со своим другом.
Де Голль приедет в резиденцию еще засветло, они проведут вместе долгий весенний вечер.
Именно эта встреча и станет «базовой» для драматургии будущего сценария. Именно отсюда мы будем уходить в воспоминания, но непременно будем возвращаться обратно.
Два друга будут гулять по зимнему саду, сидеть в уютном холле, ужинать при свечах, расстегнув постепенно верхние пуговицы сорочек, ослабив узлы галстука, избавившись от пиджаков, прохаживаться по аллеям резиденции, накинув на плечи два одинаковых пледа и при этом беседовать и вспоминать.
Воспоминания будут разные, - и субъективные, и авторские, - но основной событийный ряд сценария составят именно они.
Возможно, мы будем строго придерживаться хронологии, а может быть и нет. Возможно, они будут выдержаны в едином стилистическом ключе, а может быть и нет. Всё покажет будущая работа.
А пока я вам просто и вкратце перечислю основные вехи одной человеческой судьбы. Если она вызовет у вас интерес, а может и более того – удивление, то я сочту задачу данной заявки выполненной.
Итак, судите сами.

Повторяю, перед вами – основный событийный ряд сценария.
Вы уже знаете, где именно родился и вырос наш герой. В детстве и отрочестве он ничем кроме своей внешности, не выделялся. Закончил сельхозтехникум, но поработать не успел, потому что началась война.
Записался в добровольцы, а попав на фронт, сразу же попросился в разведку.
- Почему? – спросили его.
- Потому что я ничего не боюсь, – ответил он, излучая своими голубыми глазами абсолютную искренность.
Его осмеяли прямо перед строем.
Из первого же боя он вернулся позже всех, но приволок «языка» - солдата на голову выше и в полтора раза тяжелее себя.
За это его примерно наказали – тем более, что рядовой немецкой армии никакими военными секретами не обладал.
От законных солдатских ста грамм перед боем он отказался.
- Ты что – вообще не пьешь? - поинтересовались у него.
- Пью, – ответил он. – Если повод есть.
Любви окружающих это ему не прибавило.
Однажды его застали за углубленным изучением русско-немецкого словаря.
Реакция была своеобразная:
- В плен, что ли, собрался?
- Разведчик должен знать язык врага, – пояснил он.
- Но ты же не разведчик.
- Пока, – сказал он.
Как-то он пересекся с полковым переводчиком и попросил того объяснить ему некоторые тонкости немецкого словосложения, причем просьбу изложил на языке врага. Переводчик поразился его произношению, просьбу удовлетворил, но затем сходил в штаб и поделился с нужными товарищами своими сомнениями. Биографию нашего героя тщательно перелопатили, но немецких «следов» не обнаружили. Но, на всякий случай, вычеркнули его фамилию из списка представленных к медали.
В мае 1942 года в результате безграмотно спланированной военной операции, батальон, в котором служил наш герой, почти полностью полег на поле боя. Но его не убило. В бессознательном состоянии он был взят в плен и вскоре оказался во Франции, в концлагере Монгобан. Знание немецкого он скрыл, справедливо полагая, что может оказаться «шестеркой» у немцев.

Почти сразу же он приглянулся уборщице концлагеря француженке Жанетт. Ей удалось уговорить начальство лагеря определить этого ничем не примечательного узника себе в помощники. Он стал таскать за ней мусор, а заодно попросил её научить его французскому языку.
- Зачем это тебе? – спросила она.
- Разведчик должен знать язык союзников, – пояснил он.
- Хорошо, – сказала она. – Каждый день я буду учить тебя пяти новым словам.
- Двадцать пяти, – сказал он.
- Не запомнишь. – засмеялась она.
Он устремил на неё ясный взгляд своих голубых глаз.
- Если забуду хотя бы одно – будешь учить по-своему.
Он ни разу не забыл, ни одного слова. Затем пошла грамматика, времена, артикли, коих во французском языке великое множество, и через пару месяцев ученик бегло болтал по-французски с вполне уловимым для знатоков марсельским выговором (именно оттуда была родом его наставница Жанетт).
Однажды он исправил одну её стилистическую ошибку, и она даже заплакала от обиды, хотя могла бы испытать чувство гордости за ученика – с женщинами всего мира иногда случается такое, что ставит в тупик нас, мужчин.
А потом он придумал план – простой, но настолько дерзкий, что его удалось осуществить.
Жанетт вывезла его за пределы лагеря – вместе с мусором. И с помощью своего племянника отправила в лес, к «маки» (французским партизанам – авт.)
Своим будущим французским друзьям он соврал лишь один – единственный раз. На вопрос, кем он служил в советской армии, он ответил, не моргнув ни одним голубым глазом:
- Командиром разведотряда.
Ему поверили и определили в разведчики – в рядовые, правда. Через четыре ходки на задания его назначили командиром разведгруппы. Ещё спустя месяц, когда он спустил под откос товарняк с немецким оружием, его представили к первой французской награде. Чуть позже ему вручили записку, собственноручно написанную самоназначенным лидером всех свободных французов Шарлем де Голлем. Она была предельно краткой: «Дорогой Армад Мишель! От имени сражающейся Франции благодарю за службу. Ваш Шарль де Голль». И подпись, разумеется.
Кстати, о псевдонимах. Имя Армад он выбрал сам, а Мишель – французский вариант имени его отца (Микаил).
Эти два имени стали его основным псевдонимом Но законы разведслужбы и конспирации обязывали иногда менять даже ненастоящие имена.
История сохранила почти все его остальные псевдонимы – Фражи, Кураже, Харго и даже Рюс Ахмед.

Всё это время наш герой продолжал совершенствоваться в немецком языке, обязав к этому и своих разведчиков. Это было нелегко, ибо французы органически не переваривали немецкий. Но ещё сильнее он не переваривал, когда не исполнялись его приказы.
И вскоре он стал практиковать походы в тыл врага – малыми и большими группами, в формах немецких офицеров и солдат. Особое внимание уделял немецким документам – они должны были быть без сучка и задоринки. Задания получал от своих командиров, но планировал их сам. И за всю войну не было ни одного случая, чтобы он сорвал или не выполнил поставленной задачи.
Однажды в расположение «маки» привезли награды. И он получил свой первый орден – Крест за добровольную службу.
Через два дня в форме немецкого капитана он повел небольшую группу разведчиков и диверсантов на сложное задание – остановить эшелон с 500 французскими детьми, отправляемыми в Германию, уничтожить охрану поезда и вывести детей в лес. Задание артистично и с блеском было выполнено, но себя он не уберег – несколько осколочных ранений и потеря сознания. Он пролежал неподалеку от железнодорожного полотна почти сутки. В кармане покоились безупречно выполненные немецкие документы, а также фото женщины с двумя русоволосыми детьми, на обороте которого была надпись: «Моему дорогому Хайнцу от любящей Марики и детей». Армад Мишель любил такие правдоподобные детали. Он пришел в себя, когда понял, что найден немцами и обыскивается ими.
- Он жив, – сказал кто –то.
Тогда он изобразил бред умирающего и прошептал что–то крайне сентиментальное типа:
- Дорогая Марика, ухожу из этой жизни с мыслью о тебе, детях, дяде Карле и великой Германии.
В дальнейшем рассказ об этом эпизоде станет одним из самых любимых в среде партизан и остальных участников Сопротивления. А спустя два года, прилюдно, во время дружеского застолья де Голль поинтересуется у нашего героя:
- Послушай, всё время забываю тебя спросить – почему ты в тот момент приплел какого–то дядю Карла?
Армад Мишель ответил фразой, вызвавшей гомерический хохот и тоже ставшей крылатой.
- Вообще–то, - невозмутимо сказал он, - я имел в виду Карла Маркса, но немцы не поняли.

Но это было потом, а в тот момент нашего героя погрузили на транспорт и отправили в немецкий офицерский госпиталь. Там он быстро пошел на поправку и стал, без всякого преувеличения, любимцем всего своего нового окружения. Правда, его лицо чаще обычного покрывалось пунцовыми пятнами, но только его истинные друзья поняли бы настоящую причину этого.
Ну а дальше произошло невероятное. Капитана немецкой армии Хайнца – Макса Ляйтгеба назначили ни много, ни мало – комендантом оккупированного французского города Альби. (Ни здесь, ни до, ни после этого никаких драматургических вывертов я себе не позволяю, так что это – очередной исторический факт – авт.)
Наш герой приступил к выполнению своих новых обязанностей. Связь со своими «маки» он наладил спустя неделю. Результатом его неусыпных трудов во славу рейха стали регулярные крушения немецких поездов, массовые побеги военнопленных, - преимущественно, советских, - и масса других диверсионных актов. Новый комендант был любезен с начальством и женщинами и абсолютно свиреп с подчиненными, наказывая их за самые малейшие провинности. Спустя полгода он был представлен к одной из немецких воинских наград, но получить её не успел, ибо ещё через два месяца обеспокоенный его судьбой де Голль (генерал понимал, что сколько веревочке не виться…) приказал герру Ляйтгебу ретироваться.
И Армад Мишель снова ушел в лес, прихватив с собой заодно «языка» в высоком чине и всю наличность комендатуры.
А дальше пошли новые подвиги, личное знакомство с де Голлем, и – победный марш по улицам Парижа. Кстати, во время этого знаменитого прохода Армад Мишель шел в третьем от генерала ряду. Войну он закончил в ранге национального Героя Франции, Кавалера Креста за добровольную службу, обладателя Высшей Военной Медали Франции, Кавалера высшего Ордена Почетного Легиона. Венчал всё это великолепие Военный Крест – высшая из высших воинских наград Французской Республики.
Вручая ему эту награду, де Голль сказал:
- Теперь ты имеешь право на военных парадах Франции идти впереди Президента страны.
- Если им не станете вы, мой генерал, - ответил Армад Мишель, намекая на то, что у де Голля тоже имелась такая же награда.
- Кстати, нам пора перейти на «ты», – сказал де Голль.
К 1951-му году Армад Мишель был гражданином Франции, имел жену-француженку и двух сыновей, имел в Дижоне подаренное ему властями автохозяйство (небольшой завод, по сути) и ответственную должность в канцелярии Президента Шарля де Голля.
И именно в этом самом 1951-м году он вдруг вознамерился вернуться на Родину, в Азербайджан. (читай – в СССР).
Для тех, кто знал советские порядки, это выглядело, как безумие.
Те, кто знали Армада Мишеля, понимали, что переубеждать его – тоже равносильно безумию.
Де Голль вручил ему на прощание удостоверение почетного гражданина Франции с правом бесплатного проезда на всех видах транспорта. А спустя дней десять дижонское автопредприятие назвали именем Армада Мишеля.
В Москве нашего Героя основательно потрясло МГБ (Бывшее НКВД, предтеча КГБ - авт.) Почему сдался в плен, почему на фото в форме немецкого офицера, как сумел совершить побег из Концлагеря в одиночку и т.д. и т.п. Репрессировать в прямом смысле не стали, отправили в родное село Охуд и велели его не покидать. Все награды, письма, фото, даже право на бесплатный проезд отобрали.
В селе Охуд его определили пастухом. Спустя несколько лет смилостивились и назначили агрономом.
В 1963-м году вдруг вывезли в Москву. Пресловутые сто тысяч, беседа и обед с Хрущевым, отказ от перевода в пользу Фонда мира. Хрущев распорядился вернуть ему все личные документы и награды.
Все, кроме самой главной – Военного Креста. Он давно был экспонатом Музея боевой Славы. Ибо в СССР лишь два человека имели подобную награду – главный Творец Советской Победы Маршал Жуков и недавний сельский пастух Ахмедия Джабраилов.
Он привез эти награды в село и аккуратно сложил их на дно старого фамильного сундука.
А потом наступил 66-й год, и мы вернулись к началу нашего сценария.
Точнее, к той весенней дате, когда двое старых друзей проговорили друг с другом весь вечер и всю ночь.
Руководитель одной из крупных европейский держав и провинциальный сельский агроном.
Наш герой не стал пользоваться услугами «товарищей». Он сам уехал в аэропорт, купил билет и отбыл на родину.
Горничная гостиницы «Москва», зашедшая в двухкомнатный «полулюкс», который наш герой занимал чуть менее двух суток, была поражена. Постоялец уехал, а вещи почему-то оставил. Несколько костюмов, сорочек, галстуков, две пары обуви. Даже нижнее белье. Даже заколки. Даже зонт для дождя.
Спустя несколько дней, агронома «повысят» до должности бригадира в колхозе.
А через недели две к его сельскому домику вновь подъедут автомобили, в этот раз – всего два. Из них выйдут какие–то люди, но на крыльцо поднимется лишь один из них, мужчина лет пятидесяти, в диковинной военный форме, которую в этих краях никогда не видели.
Что и можно понять, потому что в село Охуд никогда не приезжал один из руководителей министерства обороны Франции, да ещё в звании бригадного генерала, да ещё когда–то близкий друг и подчиненный местного колхозного бригадира.
Но мы с вами его узнаем. Мы уже встречались с ним на страницах нашего сценария (когда он будет полностью написан, разумеется).
Они долго будут обниматься, и хлопать друг друга по плечам. Затем войдут в дом. Но прежде чем сесть за стол, генерал выполнит свою официальную миссию. Он вручит своему соратнику официальное письмо президента Франции с напоминанием, что гражданин СССР Ахмедия Микаил оглу (сын Микаила – авт.) Джабраилов имеет право посещать Францию любое количество раз и на любые сроки, причем за счет французского правительства.
А затем генерал, - нет, не вручит, а вернет, - Армаду Мишелю Военный Крест, законную наградную собственность героя Французского Сопротивления.
Ну и в конце концов они сделают то, что и положено делать в подобных случаях – запоют «Марсельезу».
В стареньком домике. На окраине маленького азербайджанского села.
Если бы автор смог бы только лишь на эти финальные мгновения стать режиссером фильма, то он поступил бы предельно просто – в сопровождении «Марсельезы» покинул бы этот домик через окно, держа всё время в поле зрения два силуэта в рамке этого окна и постепенно впуская в кадр изумительную природу Шекинского района – луга, леса, горы, - а когда отдалился бы на очень-очень большое расстояние, вновь стал бы автором и снабдил бы это изображение надписями примерно такого содержания:
Армад Мишель стал полным кавалером всех высших воинских наград Франции.
Ахмедия Джабраилов не получил ни одной воинской награды своей родины – СССР.
В 1970-м году с него был снят ярлык «невыездного», он получил возможность ездить во Францию и принимать дома своих французских друзей.
Прошагать на военных парадах Франции ему ни разу не довелось.
В 1994-м году, переходя дорогу, он был насмерть сбит легковым автомобилем, водитель которого находился в состоянии легкого опьянения. Во всяком случае, так было указано в составленном на месте происшествия милицейском протоколе.

9

к истории от HM про камеру хранения с залогом:
Я лет 10-12 назад была также в командировке, в Англии. Поселили меня в загородном замке - там это нормально из старого замка сделать хороший отель, причём с фитнес- спа-центром с бассейном.
И в выходные я там была, кажется, вообще одна.
Спустилась я перед завтраком поплавать. А ящички в раздевалке у них тоже ключиком запираются и с залогом. Какая-то монетка, не помню сколько - не помню вообще уже какие там монеты-банкноты. Ну, допустим, 2 фунта. Что с точки зрения рядового российского командировочного на тот момент рублей 100, а это те ещё 100 рублей! ДОКРИЗИСНЫЕ)))
И вот, оказалось, что замочек, в который эта денежка попадает, не вплотную к дверце прилегает, а образует с дверцей щель, в которую эта самая монетка прекрасно так попадает. Как домой.
И что-то там в конструкции так сделано, что если монетка не опущена (т.е. не туда попала), то ты ключик вынуть не можешь - т.е. ни закрыть, ни открыть... Т.е., всё равно, что без ящичка, а на скамейке шмотки оставила. Неприятно, словом.
А как достать?
На помощь была призвана девушка из приёмной. Она разузнала, в чём дело, и с металлической линейкой в руках пришла мне на помощь.
А дальше проявила смекалку, которую современные авторы (в т.ч. на этом сайте) не признают за англо-саксами:
прошлась с линейкой по остальным замочкам!
И вот финал - закономерность которого в истории с англо-саксами ожидаема - со мной, открывшей эту, в прямом смысле, золотую жилу, она НЕ поделилась!

10

Начало 90-х. Мы с приятелем ушли с завода, на Севере России, где трудились инженерами, но где нам ничего не платили, и стали бизнесменами. А конкретно, стали покупать лес кругляк, пилить у одного старого знакомого на маленькой пилораме доски, и торговать.

Покупатели наши были из всего бывшего Союза, и в том числе и с Украины. А готовую продукцию мы хранили на одном, тогда вообще не действующем, стадионе, тогда это было в порядке вещей (спустя пару лет стадионы превратили в вещевые рынки, и нас оттуда поперли, но это - отдельная история) ...

Тогда перечисления денег с Украины - это было дело непростое, деньги шли неделями.
И вот приезжает как-то один председатель колхоза из Львовской области, с которым долго шли переговоры, потом обменивались договорами по факсу, наконец, он позвонил, сказал что деньги уже переведены, но он хочет приехать посмотреть доски, и сам присутствовать при их погрузке.
И вот он приехал, я повез его на стадион, показал доски, отличного качества, кстати, и спрашиваю: "а платежку-то можно посмотреть?"

Тут начался цирк: он долго рылся в своем старом портфеле, приговаривая "цэ не то, и цэ не то" ...и т.д.
И вдруг достает такой мятый советский конверт, с надписью "авиа", и говорит следущее: "а давай Славку обманем? Я тебе даю этот конверт, а ты ему скажешь, что я тебе показывал платежку, со штампом банка, ты досочки отгружаешь, я их - получу, ты приедешь в Львов, и я тебе еще столько же дам? А перевод, он ведь и затеряться мог"

Я заглянул в конверт, там были какие-то мятые бумажки малого достоинства, примерно на один поход в ресторан, а досок этот дядя хотел купить аж 20 вагонов... Т.е., какой-то в первый раз мною увиденный тостопуз-западенец предлагал мне продать друга, которого я знал на тот момент много лет, и у него и мысли не было, что я откажусь, что не все люди продаются ....

Дядьку того толстопузого я, разумеется, послал, а партнер мой Слава сказал вечером того же дня: "а зря! надо было деньги взять, а потом не грузить им ничего, до тех пор, пока все остальные деньги не придут, или оставить себе, как неустойку".

С тех пор с Украиной мы работали, не веря никаким их платежкам, гарантиям от министерств, и т.д., только за наличные, авансом, в то время как, например, на Самару, мы грузили доски по телефонному звонку: "надо столько кубов сороковки, деньги есть, на неделе оплатим", и проблем мы с ними никаких не имели ...

Зато тогда я немного начал понимать и менталитет украинцев, и как делались (и делаются) состояния работников "Народного Достояния - Газпрома".

11

Цековские рассказы

Те, кто застал счастливые и тучные времена застоя в рядах номенклатуры, хорошо помнят, что тема с переездом в "побольше, попросторнее да получше" была актуальна как никогда.
У каждого ведомства дома были свои, и единым был только кирпич из которого их строили - до сих пор дома советской элиты хорошо заметны в общей застройке.
И разумеется, так же как в Кин-дза-дзе, присутствовала ранговая дифференциация по ключевому признаку "крутизны" - высоте потолков.
В Домах ЦК она начиналась от 2,85-90 см и уходила вверх до 3,20 см в "домах ЦК высшей категории".
Так вот, история про одного из простых работников оного ЦК - уровня инструктора, не выше. В связи с расширением семьи и определенными связями в Управлении Делами ЦК данный товарисч сумел получить квартиру на 1 комнату побольше в так называемом "Царском селе" - районе комплексной застройки домами элиты в Кунцево. А так как человеком он был читающим, и доступ к хорошей литературе имел неограниченный простыми мирскими рамками в виде сбора макулатуры и прочих выкрутасов, то большая часть стен в его квартире была занята полками для этой самой литературы. Полки все были сделаны под заказ и имели высоту строго до потолка, соответствовавшего его чину в ЦК - а именно 2,90 метра.
После переезда в новую квартиру полки начали устанавливать в просторном коридоре и тут... - между потолком и полками образуется СВОБОДНОЕ МЕСТО. Сказать, что это нереально- ничего не сказать. Ибо в те годы все было строго по нормативу- сначала, мил человек, дорасти хотя бы до зам. зав. сектором в ЦК, и тогда- получишь 3 метра над полом, а пока инструктор- изволь, братец, потерпеть.
Когда свободное место замерили, стало уже совсем не до шуток- высота потолка была 3,2 метра - это уровень членов и кандидатов в члены политбюро ЦК. Недостижимый уровень даже в мечтах.
Находясь на жесткой измене, была замерена высота потолков во всех комнатах - действительно, 3,2 метра. Приехали. Так как дом в современном понимании "клубный", иными словами, все вместе работали и многие друг друга знали, был организован поход в другу - соседу, оный тоже только заехал. Каково же было удивление, когда на его этаже полки, привезенные этим самым другом из старого дома, встали "тютелька в тютельку"! Заперевшись с другом в комнате, наш герой произвел контрольный замер - но нет, все точно- у друга высота 2, 9 метра - как положено по ранку. Измена росла. Инструктор ЦК чесал репу и думал о возможных последствиях бытового алкоголизма, хотя в сем действии замечен не был. И только по прошествии нескольких месяцев загадка открылась - на его этаже получил квартиру старший прораб стройуправления Управделами ЦК. Который просто вовремя приехал на стройку, проставился перед бригадой и она от души широкой положила несколько рядов "лишних" казенных кирпичей.
Мораль - хочешь жить как член Политбюро - живи, все в твоих руках:)))

P.S. Дом сохранился, старожилы "царскоселькие" могут показать.

12

Субботний номер был отдушиной для читателей. В нем, кроме набивших оскомину сообщений о достижениях советских людей, старались напечатать и что-то «для души». Такие материалы в редакции очень ценились. А тут мне, начинающему журналисту, в руки попала, что называется, сенсация. Заметку принес такой же, как я, новичок - сотрудник одного из музеев. Она называлась «Почему улыбается Мона Лиза?» Это был перевод статьи, напечатанной в популярном польском журнале. В ней сообщалось, что наконец-то разгадана тайна, не дававшая покоя нескольким поколениям искусствоведов. Оказывается, известный всему миру портрет Моны Лизы - это только половина картины гениального Леонардо да Винчи. А на другой, которую совершенно случайно нашли на чердаке старого дома, изображен знатный вельможа, показывающий красавице пальцы, сложенные в виде «зайчика».

- Открытие, действительно интересное, - сказал заместитель главного редактора, прочитав подготовленный мной материал. - Только пусть твой автор предъявит журнал, из которого он взял заметку для перевода (наш замредактора знал польский и очень этим гордился).

На следующий день приношу своему начальнику вырезку. Он внимательно ее изучает и говорит: - Все верно. Можно печатать.
В субботу наша газета вышла с сообщением о выдающемся открытии итальянских искусствоведов.

А через несколько дней на имя редактора пришло поздравление.
«Вы поместили потрясающе интересный материал, - писал его автор. - Но почему газета не использовала другую заметку, опубликованную в том же польском журнале - рядом с сообщением о портрете Моны Лизы? В ней говорится, что великий Леонардо да Винчи изобрел катапульту, увидев на одном аристократе… штаны с подтяжками. Кстати, на этой странице можно найти и другие столь же замечательные сенсации. Считаю, что вы просто превосходно использовали подборку юмора, посвященную 1 апреля. Думаю, ваши читатели от души посмеются».

Заместитель редактора, подписавший материал к печати, получил грандиозную нахлобучку от главного, а я хороший урок: не всему напечатанному можно верить…

14

В советское еще время, когда я работал я патентоведом в академическом институте, появился у нас однажды новый руководитель отдела, Борис Яковлевич Сухаревский. От остального институтского начальства он отличался демократичностью и личным обаянием. Как сейчас говорят, была у него харизма. Посмотрите на его фотографию с молодыми сотрудниками на http://abrp722.livejournal.com/ и вы поймете о чем идет речь. Не удивляйтесь, что Сухаревский не улыбается. У людей того поколения улыбаться на фотографиях было не принято.

О его появлении в институте ходила забавная байка. На прежнем месте работы, тоже в академическом институте, но в другом городе, у Бориса Яковлевича не сложились отношения с директором, которого в дальнейшем мы будем называть старым директором. Не сложились в академическом смысле слова: Сухаревскому не нравилась предложенная сверху тематика. Найти новую работу ученому такого калибра как Сухаревский в те годы было нетрудно. Вскоре он договорился с директором нашего института, в дальнейшем новым директором. Казалось бы все просто, но Сухаревский был евреем. На евреев в академии наук была, хоть и негласная, но совершенно реальная норма, а тут у новый директор берет сверхпланового. Вот и началась в аппарате академии изматывающая волокита. А Бориса Яковлевича, как я уже говорил, все любили и хотели ему помочь. В конце-концов старый и новый директора добились аудиенции у президента, академика Патона.
- У меня один еврей уходит, - сказал старый директор, - следовательно число евреев уменьшается на единицу.
- Ко мне один еврей переходит от старого директора, - сказал новый директор, - следовательно число евреев остается неизменным.

Патон ненадолго задумался и заговорил:
- Один глубокоуважаемый академик говорит мне, что у него число еврееев уменьшается на единицу, другой – что остается неизменным. У меня есть все основания доверять и тому и другому. Минус единица и нуль в сумме по академии дают минус единицу. Сухаревский пусть переходит, а если кто-нибудь накатает телегу в ЦК и будут проверять, я объясню, что в конечном счете на одного сократили, и попрошу сохранить вакансию.

Abrp722

15

ПЕРВЫЙ ПАЦИЕНТ

Люблю перемены, но далеко не всякие и не во всем.
И вот уже восемнадцать лет я хожу к одному и тому же зубному врачу из маленькой частной клиники. Зовут его Борис.
Боря – очень позитивный бутуз, примерно моего возраста. Как со старого клиента берет по-божески, да и зубы мои он знает лучше, чем я сам, его пломбы держатся долго, ну чего еще желать?
Вот однажды я, как всегда неожиданно, почувствовал что у меня есть зубы, особенно один…
Позвонил Боре:
- Привет, Борис, можешь говорить?
- Привет, ну, так…
- Хочу к тебе с зубом приехать.
- ….
- Чего молчишь? Когда лучше?
- Ты знаешь, у меня наверное не получится, давай я тебе телефон другого нашего врача дам, ты должен его помнить, седой такой, он тоже очень хороший, все сделает не хуже меня. Извини, не могу говорить…
- Ладно, спасибо, Борис, жду от тебя номер.

Через полчаса пришла СМС-ка с телефоном и именем другого врача.
Я уже и номер набрал, но вдруг от чего-то передумал и сбросил.
В конце концов – почему я должен идти к какому-то незнакомому врачу, если привык к Боре?
Нет, не пойду к другому, пережду Борины отгулы, свадьбы, или что там еще у него.
Слава Богу и мой зуб был абсолютно солидарен с этим решением, он испугался незнакомого седого доктора, затаился и совсем перестал болеть.
Я опять набрал Борю:
- Але, это снова я. Так, может я подожду тебя? Что-то не хочется к другому доктору. Зачем мне другой, если ты еще не умер?
Возникла странная пауза, я стал дуть в трубку и алекать, но Борис только громко дышал и молчал. Наконец он ответил:
- Ты что, правда хочешь меня подождать?
- Ну, да, а что?
- Лучше не надо, а то ждать придется долго, может месяц, а может два, не выдумывай, а позвони-ка лучше тому врачу, которого я тебе дал.

Но тут я почему-то почувствовал, что Борис больше всего на свете хочет, чтобы я подождал именно его. И твердо ответил:
- Нет, я уж как-нибудь подожду. А, кстати, где ты?
- Да, тут уехал, по одному дельцу. Так ты правда хочешь меня дождаться?
- Я же сказал – буду ждать только тебя, не бойся, не помру.
- Тогда позвони мне недельки через три, а лучше – через четыре.

Ровно через месяц, мы с зубом опять позвонили Борису, он опять предлагал другого врача, я опять не согласился и мы снова договорились созвониться еще через месяц.
…Так прошло целых пять месяцев, я уже начал терять терпение и злится на свое тупое упрямство, да и зуб намекал на другого врача. В конце концов, где он так долго пропадает? Если бы я знал, что это так растянется, давно бы уж плюнул на Бориса. Какой он все-таки неконкретный человек.
Неожиданно Борис позвонил сам:
- Привет. Ты все еще меня ждешь?
- Ну, да и не столько я, сколько мой бедный зуб…
- Завтра в десять вечера сможешь приехать?
- В десять? А чего так поздно? Ваша контора до семи же работает.
- Зато никто не помешает. Ну, сможешь?
- Ладно, в десять – так в десять.

На следующий вечер, когда я стоял в пробке на полпути к клинике, неожиданно позвонил Борис, он долго извинялся, придумывал какие-то нелепые отговорки и попросил перенести все на завтрашний вечер. Не знаю почему, но я даже не рассердился на него, а просто согласился и стал искать ближайший разворот.
Наконец настал тот самый вечер.
Борис встретил меня похудевшим и как всегда позитивным, мы прошли по пустым кабинетам между кресел и витрин и, не знаю от чего, но почему-то меня не покидало стойкое ощущение, что я не настоящий пациент, а он не настоящий зубной врач, как будто мы два ночных вора-дилетанта забрели - куда получилось. Я даже на полушепот перешел.
Борис усадил меня в кресло, как обычно навис надо мной и как обычно принялся потрошить мою голову, своими блестящими железячками и жужжалками, все было как всегда, только его лоб вспотел больше обычного, даже очки залило.
Наконец он закончил и деловито сказал:
- Постучи зубами. Пломба не мешает?
- Да, нет, все отлично, спасибо. Сколько с меня?

Из-за его марлевой повязки я не сразу заметил, что Борис плакал. От моего вопроса: - "Что случилось?" он и вовсе зарыдал как маленький мальчик, но скоро взял себя в руки и ответил:
- Ты извини – это нервы. Не нужно никаких денег, я сам готов тебе заплатить любые деньги, за то, за то, что ты… меня ждал.
Когда ты тогда позвонил, я не стал тебе говорить, но в тот момент, я только отошел от наркоза. У меня ведь инсульт был, всю левую половину парализовало. Никто не верил, что я даже с койки встану, и уж не то что смогу вернуться в профессию, даже жена не верила. А я всем говорил: - хрен вам всем, у меня есть пациент и он меня ждет.
С утра до вечера на тренажерах работал, каждый день тебя вспоминал и думал: - хоть бы он подождал меня, хоть бы подождал… А вчера я не смог, извини еще раз, так разволновался: - Как у меня получится с первым пациентом? А вдруг напартачит левая рука? Веришь ли, аж зубы стучали от страха?
Ху-х, я врач, я врач, я врач, я настоящий зубной врач. Позвоню жене. Ур-а-а-а!!!

От Бориного дикого «Ур-а-а-а!!!», даже колбочки на стеклянных полках отозвались хрустальным звоном…

16

О правильном питании
Была одна такая неприятная история в штатах, которая началась буквально с пустого места. После войны в Лаосе на гражданку демобилизовался вполне себе типичный морпех, звали его Лукас Лок. В общем–то парень был сообразительный, а в армию попал скорее по собственной глупости. Знаете, по молодости что–то щелкнуло, пошел да завербовался. Ну, да ничего, вернулся с полным комплектом рук и ног. И т.к. уже имел опыт общения с азиатами и за время службы накопил немного средств, начал потихоньку возить из Лаоса разный ширпотреб местный, дело не очень пошло, переключился на японскую технику. В те годы Японию еще не очень в США жаловали, да всех азиатов в общем–то – Корея, Вьетнам и т.д. А потому старались дел с ними не иметь. Лукас, что называется, поймал волну. Как раз неприязнь к узкоглазым пошла на нет, а недорогая бытовая техника разных там Тошиб и ГолСтаров была востребована. Конечно выгодную тему быстро просекли крупные ритейлеры, но Лукас успел оторвать достаточно крупный кусок, которого было достаточно для того, чтобы приступить к тому чего он действительно жаждал.

Для начала он арендовал в Неваде заброшенную военную авиабазу. База по сути располагалась между горами. В достаточно просторной лощине стояли хозяйственные постройки, а основные помещения и взлетные полосы располагались в скале. Это был штатовский пережиток бредовых идей времен самого начала холодной войны. Задачей базы было обеспечить неизбежность ответного атомного удара по СССР. То есть если советы бомбили США, горы укрывали стратегические бомбардировщики, те взлетали с билетом в один конец — на обратную дорогу топлива не было. Отбомбившись, летчики должны были уйти от зоны поражения, снизиться, покинуть самолет на парашютах. А их в заданных районах СССР подбирали специальные отряды спасателей. Под эту задачу даже отдельную агентурную сеть развернули в стране советов. Но 50–ые закончились, на смену засекреченным военным базам с самолетами пришли бездушные ракеты, которые могли уже не только долететь до Владивостока, но и до Урала. А потом и до Москвы через полюс. И огромный укрытый в горном ущелье аэродром стал не нужен.

Так вот. Лукас оторвал её, что называется, за бесценок. Помимо удаления от всего живого, у неё был еще один важный плюс, в ущелье 360 из 365 дней в году дул достаточно сильный ветер. Собственно это место во многом именно поэтому выбрали под строительство авиабазы, полосы всегда стараются строить так, чтобы самолет взлетал против ветра – это увеличивает подъемную силу, укорачивает пробег и экономит топливо. Однако бывший морпех самолеты не любил, в те времена координация в армии США была не столь хороша и ему в Лаосе приходилось видеть таких же простых ребят из Огайо, как и он, попавших по ошибке под заливание напалмом палубными фантомами. Лукас же мечтал о самом большом, дорогом и бессмысленном тире за всю историю человечества.

Он расчистил площадь от хозяйственных построек, а на их месте возвел почти точную копию Кларксберга, его родного городишки в Огайо, который он особо не жаловал. В его тире мишенью должен был стать именно город. Единственное отличие от реального прототипа было разве что в том, что некоторые кирпичные постройки были заменены схожими каркасными. После разрушения восстанавливать кирпичный дом намного сложнее. В остальном все было, как надо, занавесочки в окнах, столбы освещения, припаркованные машины. Естественно никакой мебели и ремонта внутри домов не было и большинство машин было хламом с аукционов, но с определенного удаления выглядело все достаточно натуралистично, а большего и не нужно было. Как ни странно, на достаточно специфическое развлечение “разнеси в щепки город” нашлось немало желающих клиентов с деньгами, а надо понимать, что развлечение недешевое. После дня стрельбы, неделю, а иногда и две город приходилось отстраивать чуть ли не с нуля. Но в тот период Америка была на подъеме, воротилы с волстрит, промышленники, банкиры потянулись ручейком, в общем–то постоянно существовала очередь. Т.к. чаще раза в неделю подобное мероприятие было проводить невозможно.

Что касательно арсенала, в нем было почти все доступное вооружение 60–ых годов, которое к концу семидесятых в США активно списывалось. От ручных гранатометов вроде советского РПГ–7 и Bazooka времен второй мировой до артиллерийских орудий вроде немецкой двойной восьмерки. Хитом же был шестиствольный прототип Эвенджера, его удалось раздобыть благодаря одному из топ–менеджеров General Electric, который был клиентом Лока. Семиствольный вариант этой пушки выполненной по схеме Гатлинга пошел на американский штурмовик. Пушка плевалась 30–мм снарядами с такой скоростью, что отдача, ну не останавливала самолет с которого стреляла, но давала рывок и торможение такой силы, что летчики жаловались. Она кстати до сих пор на вооружении. Шестиствольный вариант был конечно чуть помедленнее, но удовольствия доставлял столько же. Еще бы представьте себе у вас “в руках” ствол длинной с автобус, который вы благодаря системе противовесов можно, как пушинку вертеть и заливать огнем машины на импровизированном шоссе, окраину города, здание мэрии. Тут как раз объяснения выбора ветреного места под этот необычный тир, после пары очередей из того же эвенджера пыль бы заволакивала все вокруг и висела еще полчаса, но т.к. ветер быстро относил её вдаль от стрелка и города, стрелять можно было почти без остановки.

Но вершиной эволюции оружия стала собственная разработка Лока, ему удалось создать спаренный Гатлинг на основе основного орудия старого американского танка Паттон. Представьте себе два барабана по шесть стволов в каждом вращаются друг навстречу другу фронтальном разрезе это выглядело, как шестерни, у которых вместо зубцов были дула ствола. На месте схождения двух окружностей происходил выстрел из 90–мм орудия. Скорострельность была конечно невысокая, но само по себе орудие пожалуй было рекордсменом по нанесению разрушений в секунду. У Лукаса были опасения разрешат ли строительство подобной вундервафли гражданскому лицу, но помогли знакомые конгрессмены, которых самих, как малых детей, подмывало из неё пострелять. Да и честно говоря с военной точки зрения подобная пушка была крайне неэффективна, любой боеприпас объемного взрыва сделает больше разрушений за меньшее время, а уж полное отсутствие мобильности превращало её в легкую мишень.

Помимо прочих геморроев с эксплуатацией этой вундерваффли, вроде мегаватт электричества, требующихся на раскрутку стволов, была еще проблема с разминированием. Далеко не все старые 90–мм снаряды разрывались, а значит перед тем, как на площадке для восстановительных работ появлялись строители, туда запускали саперов. Кто бывал на военных полигонах, да хоть даже в России, знает, что разминирование идет в два этапа, сначала на территорию запускают бойцов с красными флажками их задача прочесать поле, найти неразорвавшийся снаряд, не ходить, не прыгать и не дышать рядом с ним, т.к. взрыватель взведен, а воткнуть в метре красный флажок. Когда всё поле размечено, саперы просто подрывают находки.

Ну кого можно в Неваде набрать на такую работенку, ходить в тяжелом бронежилете и каске по минному полю под палящим солнцем, естественно всяких тупиц–реднеков. В Неваде есть две работы — служить в армии или обслуживать пьяных туристов в Вегасе. Как раз тех, кто был слишком туп для армии и набирали на саперные работы. Понятно, что в один прекрасный день эти ребята должны были наломать дров, что и случилось в конце сентября 83–ого.

По одной из версий один из реднеков решил сфотографироваться со снарядом в руках, что, о чудо, закончилось взрывом, от которого погибло 4–е человека. Двоих, которые должны были фотографировать, более менее удалось собрать до полной картинки, того что полез к снаряду насобирали на небольшой полиэтиленовый пакет. А вот четвертому, что называется, не повезло. Его нашли в с торчащим из спины осколком, который пробил бронежилет, в луже крови. Естественно никто торопиться с вызовом скорой не стал. Но как потом показало вскрытие, товарищ этот банально задохнулся. В момент взрыва он сидел поблизости на капоте уцелевшего после стрельбищ пикапа и ел какие-то мексиканские кукурузные чипсы, что–то типа начос. Его подкинуло взрывной волной, в спину прилетел осколок, он действительно пробил бронежилет, но лишь рассек кожу на спине и пересчитал пару ребер, то есть никакой опасности для жизни не представлял. А вот чипсы встали поперек горла, то есть если бы ему сразу сделали прием Геймлиха и искусственное дыхание, парень бы выжил. Но тут трудно винить местных работяг, которые прибежали на место взрыва, даже медику достаточно сложно догадаться, что человек лежащий в луже крови с торчащим из спины осколком размером с ладонь, просто поперхнулся.

Казалось бы поперхнулся и поперхнулся, “помер Евфим да хер с ним”. Кому суждено быть повешенным, не утонет. Ну судьба такая у парня. Да и ничем особым он не отличался от остальных недалеких дебилов, разве что особой любовью к “покушать”. Но была у паренька примечательная фамилия Коард, из–за которой он чуть ли не с детства был под колпаком ЦРУ. Дело в том, что папанька его был мужик героический. Уинстон Бернард Коард. В свое время он учился в США в университете, потом в Лондоне поработал, а в итоге люто угорел по идеям коммунизма и поехал в отдельно взятую Гренаду строить коммунизм. ЦРУ себе долго не могло простить, что у них под носом пол жизни крутился будущий лидер очередной коммунистической революции, а они даже не смогли отследить его связей с подпольными коммячейками США. А потому с сына глаз не сводили, особенно в связи с тем, что его коммунистический папаша сынулю разгильдяя очень любил и из далекой Гренады связь с ним поддерживал. ЦРУ решило воспользоваться таких исходом дела и постараться арестовать отца во время визита в штаты по случаю похорон. Для этого они отыскали мамашу парня, в прошлом исполнительницу экзотических танцев из Вегаса. После чего её чудесным образом удалось вывести из 10–летнего запоя и заставить позвонить в Гренаду отцу. Но все пошло не совсем по плану, а точнее совсем не по плану спецагентов.

Мамаша изложила суть истории как–то больше в ключе, что бросили их сынулю умирать, могли помочь, но мол не стали и умер он мучительной смертью от удушья. И вместо глубокого отцовского горя Коард буквально пришел в ярость. Ну естественно, грязные империалистические ублюдки убили кровинушку. Отомщу, не забуду. Тут стоит отметить, что Винстон Бернард все эти годы на Гренаде времени не терял, а устроил в 79–ом году там переворот вместе со своим другом и товарищем Морисом Бишопом. Они почти как Фидель и Че были, только на лодке не приплывали на остров. Парни были те еще романтики, хотели построить свою Новую Калифорнийскую Республику, по типу как в фоллауте, только им даже забор было строить не надо, они же на острове. После переворота налаживали связи с соцлагерем, с Кубой сахаром менялись, из СССР в долг оружие завозили, в общем занимались всякими мелкими приятными радостями свойственными тропическим коммунистам. Однако после известия о смерти сына Коард рассвирепел и местами даже обезумел. И отныне решил карать буржуев на земле, воде и в воздухе, о чем немедленно сообщил своему сотоварищу Бишопу. Тот в свою очередь затею друга не поддержал, распустил либеральные сопли, что нам и так живется неплохо. Коард, как мужик решительный, послал друга тропиками, выгнал, лишил титулов. Отыскал на ввереной ему территории острова американских студентов медиков и решил их всех вешать, для чего предварительно запер их всех в здании заброшенной школы.

В штатах в этот момент все мягко говоря напряглись. Их и до этого не радовала мысль, что у них под боком появляется вторая куба. А потом эти краснопузые начали строить аэропорт, всем говорят, что гражданский, но если чего он становился аэродромом подскока для советских стратегических бомбардировщиков. А тут еще студенты эти по обмену. Ясное дело какие там могут быть практиканты в стране соцлагеря. Половина наверняка была вербована штатовкой внешней разведкой для сбора информации по вероятному противнику, а своих в разведке не бросают. Пришлось снаряжать авианосец, почти 10 тысяч морпехов и срочно заканчивать все это свободолюбие в непосредственной близости от своих берегов.

Слава Богу была осень у людей отпуска, дача, картошка. В общем вся война с Гренадой ограничилась 60 убитыми с обеих сторон. Советский Союз тут отнесся с пониманием, у него тут была своя война в Афганистане. Буднично так и без фанатизма по телевизору и через газеты пожурили бездушную американскую машину, которая намотала на маховик очередной остров истинной свободы. Этим все и ограничилось. Тир в Неваде закрыли. Ну, а Гренаде пришлось отказаться после вторжения от коммунистических планов и насадить у себя нормальную демократию.

Вот. Я к чему это всё. Питаться надо нормально. Все эти чипсы, хлопья и бутерброды до добра не доводят. Они с равной вероятностью могут обострить как гастрит, так и международные отношения. Поэтому питайтесь правильно. Наварите себе борща, сметанки купите, только на рынке у бабушки, а не эту биомассу из магазина. Баночку с борщом с собой на работу взяли, разогрели — красота. А вечерком можно нормальных пелемешек сварить, маслица кусочек сливочного сверху, укропчик измельчить и посыпать. Горячее это очень важно. А вот эти все перекусы, чипсы и снэки — от лукавого! И ни чем хорошим, как показала история, не заканчиваются. Берегите себя.

17

ОЧЕНЬ УВАЖАЕМЫЙ ЧЕЛОВЕК

Два месяца назад, второго декабря, здесь был рассказ про Бухал Бухалыча,
в усмерть напоившего членов немецкой делегации. Фигурировал в той
истории Очень Важный и Уважаемый Человек, гордость которого окончательно
зашкалила после мероприятия, где сам Путин снизошёл до того, что вручил
ему награду за “вклад” в Российскую науку. Ещё бы. Запрячь подчинённых
десятками делать “липовые” отчёты и получать гранты на дальнейшее
“развитие” темы, это вам не сидеть полгода за приборами, добиваясь
сходства реального объекта с компьютерной моделью.

Фамилия этого Уважаемого Человека отличается на одну букву от фамилии
одного “юмориста”, доставшего многих своими туповатыми шуточками, здесь
я буду просто называть его П.

П. явно обладает завышенным самомнением и страдает манией величия. “Я
тут главный, остальные г…но”. Как-то зашёл к нам на празднование Нового
года в лабораторию, выставил на стол бутылку дорогого коньяка и
не с просьбой присоединиться, а в утвердительной форме сказал:
“я буду с вами праздновать, эти говнюки (его коллеги по кафедре) со мной
отмечать не хотят”. Может в детстве его вниманием обделяли? Завела меня
как-то судьба в РГГУ и столкнула с тамошним преподавателем математики по
кличке Примус, защищавшим диссертацию в нашем институте (верно говорят –
мир тесен). Разговорились за жизнь, я случайно обмолвился, что завтра
экзамен по схемотехнике, П. – суровый препод, пойду готовиться. У
Примуса глаза на лоб. П? Он ещё там? Как? Этот выскочка и не подающий
надежд кандидатишка стал зав. Кафедрой и деканом факультета???

Это был своеобразный портрет нашего героя, вот сама история.
Интернета тогда на нашей кафедре по техническим причинам не было, а я
проходил преддипломную практику, и периодически возникала необходимость
найти ту или иную техническую документацию. С лаборантами кафедры П.
были хорошие отношения, они пускали меня к ним за компьютер. Заходит на
кафедру П. Дверь в противоположном конце, я к нему спиной. Он кому-то из
лаборантов:
- Этот хрен что тут делает?
- Попросил что-то в Интернете поискать.
- У меня для него работка есть. Пока не сделает, в наш Интернет его не
пускайте.
Подходит ко мне. Приказательным тоном говорит, что я сейчас должен
поехать, встретиться с одним человеком в метро и забрать для П.
документы. На станции Сокол меня будет ждать Иванов Иван Иваныч,
известный академик, лауреат крупных наград, автор нескольких монографий,
очень авторитетный человек и т. п. Деваться некуда, мне ещё экзамен по
схемотехнике этому П. сдавать. Тем более ехать не далеко, туда-обратно
полчаса. Я поинтересовался, как я смогу узнать этого замечательного
человека.
- Ну, как сказать… это такой лысый ушастый старый хер ростом метра
полтора. “Фантомаса” с Луи-де-Фюнесом смотрел? По физиономии очень
похож, только у Иванова рожа не зелёная, а синюшная, как у нашего
завлаба.

Вот так меньше чем за минуту в устах Очень Уважаемого Человека
авторитетный академик превратился в ушастого старого хера с синюшной
рожей.

P.S. Иван Иваныч оказался добродушным общительным старичком. Только как
выяснилось, документы он взял не те, так что вернулся в институт я ни с
чем. П. пробурчал что-то себе под нос в адрес забывчивого академика и
удалился по своим делам.

18

Заживо отпетые

Деревня Шубино находится если не у черта на рогах, но все же весьма
далеко не то что от областного, но даже и районного центра. Сюда на пару
недель приехал Викторыч - отдохнуть у своего старого друга Сашки,
которого не видел лет пять. Сашка (а среди местных, деревенских
Александр Семенович) работал здесь директором маленькой сельской школы.
Общались прямо в школе, когда закончились все уроки. Разумеется,
употребляли ее, родимую - как без того? В какой-то момент Викторычу
резко захотелось в туалет.
- Санек, мне бы этого... по маленькому...
- По лестнице вниз и направо. Сортир там, - ответил директор, и Викторыч
отправился в указанном направлении. Находился он в толчке всего две
минуты, но этого хватило для неприятности.
По лестнице спускались три армянина. Они жили тут же, в Шубино, а в
школу их занесла шабашка - за вполне скромную плату они ремонтировали
крышу. Увидев, что в туалете кто-то заседает, они переглянулись,
довольно улыбнулись и, разумеется, заперли гостя снаружи.
- Э! - крикнул Викторыч, - э! Откройте!
- Что случилось, дарагой? Зачем шумишь, а? - спросили армяне.
- Откройте дверь, говорю.
- А? Нычего нэ панымаем, - последовал ответ и дружный смех. - Мы
по-русски плохо панымаем.
- Сказал, ..., дверь, .... откройте, - Викторыч припомнил несколько
исконно русских слов.
- Не понымаем, - ответили армяне, - чего ты хочешь?
Шубино хоть и дальняя деревня, но сотовая связь в ней работает. Викторыч
позвонил своему другу. Тот спустился, открыл дверь и напустился на
армян, да толку? Они вновь прикинулись ничего не понимающими. Александр
Семеныч махнул рукой и повел обиженного гостя пить водку.
Через несколько дней в деревню заехал священник, отец Сергий. По
обыкновению, зашел в школу поговорить с директором о нравственности.
Между делом, Санек Семеныч пожаловался батюшке на обнаглевших
соседей-армян.
Отец Сергий задумался. Все знали, что если он задумывается, то что-то
обязательно произойдет.
- Мы вот как поступим, - наконец сказал он. - Мы над ними пошутим.
Директор вздрогнул. Юмор у батюшки был очень специфический. Черный.
Чернее его рясы.
Через десять минут армян, работавших на крыше, крикнул сторож.
- Идите, директор зовет, - сказал он.
Троица зашла в кабинет. Увидев батюшку, все затихли.
- Не тут директор жалуется, что вы гостя его обидели, - грозно сказал
батюшка. - А ну говорите, бусурмане, зачем людей задираете.
- А? Нэ понымаем, - сказали армяне, но не уверенно.
- Ну, раз не понимают. и разговаривать тогда нечего, - заключил отец
Сергий. - Слышь, Александр, они хоть крещеные?
- А то, - ответил директор. - Летом в одних шортах ходили, а на грудях
кресты блестели.
- Ну и славно. Напиши-ка мне на бумажке их имена, я их сегодня же в
церкви отпою. Все равно не поймут.
- Э! - забеспокоились армяне, - батюшка! Зачем отпоешь?
- А? - спросил священник. - Чего говорите?
- Зачем отпоешь, говорим? Мы же живые!
- Ничего не понимаю, - вздохнул Сергий. - Ну что, написал? С Богом,
что ли.
С этими словами он встал, отодвинул перепуганных "шутников", вышел, сел
в свою машину и уехал.
- Да что же это такое, - запричитали работники, - директор! Да как же
так!
- Не понимаю я вашего тарабарского языка! - ответил он. - Идите на
крышу. Слышите? На крышу! - он показал пальцем в небо.
Они обступили его и чуть ли не рыдая стали извиняться за происшедшее.
- Ладно, бог с вами, прощаю, - наконец сказал директор. - Только к другу
моему тоже зайдите извинитесь, это вы перед ним виноваты.
- А что же с батюшкой делать? - спросили старший армянин.
- Что-то... езжайте в церковь... может успеете.
- Э... у нас же машины нет.
- Ну так я вам велосипед дам. Что, не хотите велосипеда? Ну, тогда никак
не могу помочь.
- Согласны! - закричали армяне совершенно без акцента.
И помчались, как миленькие, в 10-градучный мороз по обледеневшей дороге
на велосипедах в церковь за 15 километров.
Разумеется, батюшка и не думал никого отпевать. Он заехал домой, напился
чаю, а потом отправился в церковь.
- Слышь, Наталья, приедут черномазые - скажи, что я давно явился, и в
алтаре служу, - сказал он прислужнице и скрылся.
Армяне заявились минут через пятнадцать.
- Батюшка тут? - спросил старший.
- Давно приехал, в алтаре что-то поет. Эй, куда рванули, нечестивые! Вам
туда нельзя! Ишь чего вздумали - в алтарь входить....
- Что же нам делать? - спросили они.
- Ждите. Экой какие нетерпеливые.
Священник протомил их почти полчаса. Наконец вышел.
- Батюшка, прости нас, - все трое повалились на колени.
Поругав их немного для порядка, батюшка вздохнул, перекрестил их:
- Ладно, ступайте с Богом. Пожертвуйте на общую свечу, да на реставрацию
храма... да не мне, вон в ящик положите... и икон купите... и свечки
поставьте, за грех свой отмолитесь...
- А как же нам... отпетым? - спросил один из них.
- Да не успел я вас еще отпеть, - ответил отец Сергий и усмехнулся. -
Вот явись вы на пять минут позже - поздно было бы.

19

ЩЕЛБАН ИЛИ ЭФФЕКТ БАБОЧКИ

«Мы влияем на окружающий мир - меньше, чем нам бы хотелось, но гораздо
больше, чем нам кажется... »

Неделю Саша просидел на больничном – болела ушибленная спина, а
телеоператор с больной спиной совсем не работник. Тяжеленный железный
кирпич, за целый день и здоровую спину в дугу согнет. Самое обидное, что
он должен был лететь на месяц в Италию снимать красоты Рима, но больная
спина будь она не ладна... Не срослось, вместо него отправили совсем
молоденького, зато здорового пацанчика.
Но если бы больничные давали по причине плохого настроения, то Саша еще
целый месяц пролежал бы дома - пил и хандрил, глядя в окно. Пил и
хандрил...
Так что депрессию пришлось перенести на ногах и только спустя месяц
хандра слегка попустила.
Я был первым, кому Саша излил больную душу. Я даже сам удивился этому.
Он всегда такой серьезный и немногословный, да и намного старше меня
(ему полтинник с копейками), но видимо совместная командировка в Питер
сделала свое дело и ночью под стук колес, Саша рассказал вот такую
историю:

- Месяц назад у меня образовался выходной, и я поперся в дальний парк
хорошенько выгулять своего спаниеля Гашана.
Настроение прекрасное, каждый листочек в контровом свете выглядит, как
произведение искусства, жаль не догадался взять с собой фотик.
Семь часов утра, людей почти нет, только изредка нас обгоняли редкие
метеоры с правильным дыханием, лошадиной скоростью и музыкой в ушах.
Вот на встречу пробежал очередной здоровый конь в спортивном костюме, мы
с Гошей посторонились. Я еще подумал - надо бы и себе бросить курить и
начать пробежки по утрам - и здоровье и Гашану засчастье.
Вдруг, только что пробежавший мимо «конь» остановился через десяток
метров, вернулся и сказал: «Здравствуйте, извините... »

На вид коню лет сорок, загорелый, весь седой, но дико спортивный. Если
описать его двумя словами, то это был мясной кубик...
Кубик продолжал:
- Извините, скажите, Вы случайно не в 1655 школе учились?
Я растерялся и сказал:
- Да в 1655-й, а...
Кубик заулыбался и спросил:
- И в ансамбле на ударных играли!?
Я:
- Да! А Вы...? Я Вас знаю?
Кубик ответил:
- Вряд ли.
Далее началось что-то невообразимое: я получаю короткий удар в дых, а
затем этот хренов самбист делает мне приемчик от которого мои ноги летят
выше головы (это с моим–то давлением), в результате я с двухметровой
высоты падаю на спину. Лежу и не знаю от чего больнее дышать, от спины
или удара в дых. Судорожно соображаю, что кроме ключей от квартиры и
старого телефона с меня и взять то нечего. В голове гудит, мысли
путаются – при чем тут наша 1655-я школа и мои барабаны?
Кубик наклонился ко мне и... произвел контрольный в лоб...
Это был щелбан сатанинской силы, я даже на несколько секунд вынужден был
перейти на черно-белое зрение. Такие щелбаны наверное раздавал балда
своему работодателю попу.
Тут мясной кубик и говорит:
- Меня ты, конечно же не знаешь, но когда-то, когда ты учился в десятом
классе, ты пришел в столовую, там была очередушка из первоклашек. Самому
первому ты, не глядя дал леща, поднял за шкирку и выбросил из очереди.
У меня тогда из рук выпал стакан томатного сока и залил всю форму. Я в
таком виде не мог пойти на контрольную, сбежал с уроков, получил от мамы
за белую рубашку, а на следующий день получил две двойки за прогулы,
из-за них кстати, меня тренер не взял на сборы в Анапу... Ну ладно, мы
заболтались, бывайте здоровы и извините за компанию...

Кубик погладил моего спаниеля и побежал дальше, а я еще долго лежал на
земле, очень жалея, что это не был обычный грабеж.
Веселый Гоша прыгал вокруг и усердно вылизывал мое лицо.

20

Перебирали сейчас с женой старые фотки. На некоторых, нашим с ней дедам
лет на пять меньше, чем нам сейчас. Погоны, ордена, победители...
Короче, вспомнилось... Мой покойный дед прошел всю войну в бронетанковых
войсках, был в звании капитана, имел много орденов и медалей. Когда я
был маленький, мои родители развелись, и дед с бабушкой забрали меня к
себе. С ними я и жил до конца их дней. Дед меня фактически воспитал, и
его рассказы о войне я помню, и могу пересказать до сих пор. Теперь
суть: Семь лет назад я познакомился с очаровательной армяночкой Олей.
Она старше меня на шесть лет, но выглядела (и выглядит) ровесницей.
Буквально, на пятый день знакомства она дала отставку своему солидному
жениху и переехала ко мне, известному на всю округу раздолбаю Лехе-мигу.
Мои родители опешили, а вот её родичи были в шоке. В ШОКЕ, как Сергей
Зверев. Папа отставной подпол, хотел набить мне морду, но это не так
просто, поскольку я все же служил в ВДВ, и будущий тесть ретировался
чтобы не быть посмешищем. Мама-главбух устраивала истерики с паданьем
на колени и завыванием на весь наш двор. Но тут уже и с дочкой было
справиться непросто, так как она все это слышала много раз. Короче
жесть. В общем 1) Моложе на 6 лет, 2) Еврей по национальности, 3) Без
высшего образования 4) Был условно судим 5) Оля хочет взять его фамилию,
и т. д. Дело шло к свадьбе, и мои будущие тесть с тёщей пустили в ход
тяжелую артиллерию: дедушку Армена. Несмотря на свои 92 года (ровесник
моего деда, но тот 10 лет как умер) он сохранял полную ясность ума.
Подходило 9 мая, и неожиданно вежливо пригласили к деду, где собиралась
вся большая армянская семья. Типа, или тебе есть чего стесняться? Ладно.
Оля меня заранее напугала, как её дед умеет давить молодых ребят.
Ничего, говорю, заодно твоей родне объявим, что у тебя уже 2-ой месяц
пошел... Ты моего деда не знала...
Сидим, общаемся, выпили. Меня после ...цатой рюмки понесло рассказывать
про моего дедушку. Дед Армен, до этого вполне (вопреки опасениям)
доброжелательно смотревший на меня и куривший прямо за столом вдруг
помрачнел. Опираясь на палку встал, проходя хлопнул меня по плечу,
пойдем на кухню, покурим. Все очень удивились. С кухни дед шуганул
нескольких, куривших там родственников, и началось...
- Повтори-ка номер бригады где твой дед служил?
- №№№№ Ордена такого-то и такого-то отдельная гвардейская танковая
бригада. - с детства наизусть знаю.
- А где войну закончили?
- Под Прагой, а потом, в 1946 году их на Украину перебросили, подо
Львов.
- Говоришь твой дед ремонтником был?
- Почему? Он до октября 1944 командиром танковой роты был, а потом его
танк подбили, его контузило, и его списали на СПАМ. (Ремонтная часть,
кто не знает)
- А его фамилия М.....ч, - называет фамилию деда... я мягко говоря
охренел.
- Дд-да... А откуда вы...- на меня напало заикание.
- А почему твоя фамилия Т...й?
- Потому что он мой дед по матери, а у меня по отцу.
- Я его видел как тебя сейчас... - дед ругнулся по армянски, - я командиром
роты связи был, при их бригаде... Вряд ли он тебе про меня мог
рассказывать, друзьями мы не были, но по службе общались периодически.
Я перечислил несколько фамилий однополчан своего дедушки, и дедушке
Армену, все кроме одной или двух были знакомы. Я начинал рассказывать
про этих людей, и он подхватывал мой рассказ, иногда поправлял. На
глазах старого армянина стояли слезы.
- Ты её любишь? - спросил дед.
- А разве вы это не поняли?
- Такой же еврей, как и твой дед, вопросом на вопрос говоришь! - сказал
он.
Больше мы виделись. До нашей свадьбы он не дожил. Тесть (про которого я
уже писал) и теща любят меня как родного сына. Они о сыне и мечтали. У
нас Олей двое детей. Дед Рудольф и дед Армен! Спасибо Вам, что Вы
были!!! Постараюсь чтобы правнуки Вас не разочаровали.

21

ОБОРОТЕНЬ

Произошла эта история в начале 90-х годов, мне на тот момент было лет
пятнадцать-шестнадцать. У меня была эрделька, Джессика, и я регулярно
посещала «клуб» таких же, как я, любителей выгуливать собак в парке
Университета. В основном там были мои ровесники – что характерно,
большинство тоже с эрделями – но клуб был открытым, и люди (а также
собаки) попадались самые разные. Так, к нам затесался один мужчина лет
семидесяти, звали его… эм-м… кажется, Павел Семенович. У него, как ни
странно, была тоже пожилая эрделина по имени Инга – спокойное, даже
индифферентное существо совершенно неэрделистого темперамента, этакое
ходячее бревно (знатоки поймут). Вдобавок не блещущее экстерьером. Но
Семеныч не то что души не чаял в своей животине, нет, они были чуть не
единым целым – один знак, и псяка слушается. И наоборот.

Семеныч был большим любителем травить байки. Чувствовалось, что мужчина
одинокий, иначе с чего бы пожилому человеку общаться с такой «школотой»
(в смысле возраста, а не уровня развития). Любимыми байками у него были
истории о том времени, когда он служил в КГБ, и еще о том, как его Инга
загрызла кабана, не дождавшись, пока зверюгу пристрелят. Поначалу мы,
уважая возраст, тихо хмыкали. Потом немного достало. В конце концов я,
не выдержав, сказала, мол, хватит заливать, не верю, что это ходячее
бревно способно загрызть даже суслика, а не то что кабана. Семеныч не
обиделся, даже как-то встрепенулся – задело его, видно, - и предложил
встретиться всей компанией утром воскресенья на вокзале. «Я вам покажу!
- пообещал он напоследок. – Только собак не берите».

И вот утро воскресенья – время этак половина восьмого, - и мы стоим,
зевая и как придурки ждем. Семеныча нет. «Надул», - первая мысль. «Ну,
мы ему устроим», - вторая, сопряженная с изобретением планов мести. В
самый момент обсуждения, что именно мы с ним сделаем, из вокзала
выскакивает Семеныч с Ингой. «Где вы есть! Я уже билеты взял. О, верно,
вас пятеро. Поехали!» - и, размахивая билетами, гонит нас к электричке.

В поезде мы наконец более-менее проснулись и поинтересовались, куда
едем. «В заповедник», - ответствовал Семеныч. Тут я проснулась совсем.
«Так он же сегодня закрыт!» «Верно мыслишь. Но для нас откроют».
«Ну-ну», - подумала я.

Точно. Открыли. Даже не только открыли, но встретили на станции аж на
двух машинах. В душу закрались подозрения – а так ли прост Семеныч. Ну
ладно, приезжаем в заповедник. Чай, знакомство с лосями, доброе
отношение – все признаки, что гостям рады. И вот, наконец, загон, в
котором ходит одинокий кабан – не слишком мелкий, надо признать. Семеныч
подзывает Ингу (она у него всегда шарилась без поводка, в одном
ошейнике, совершенной рухляди, смысл которого был лишь в том, чтобы
держать на себе жетончик), снимает ошейник и достает из рюкзачка другой.
Мама моя! Это был не просто ошейник, это был Ошейник с большой буквы,
скорее походящий на бронежилет для шеи – из толстой кожи, широченный,
весь в металлических бляхах. Стоило только этой «амуниции» коснуться шеи
Инги, как та начала преображаться, прямо как в фильмах ужасов. Все мышцы
натянулись, тело подобралось, глаза загорелись, а движения сделались
такими стремительными, что глаз не всегда их улавливал. Команды не
прозвучало, был лишь какой-то легкий разрешающий жест. Эрделина
сорвалась с места, длинным прыжком перемахнула почти двухметровую
загородку и понеслась к кабану. Тот сначала не понял такого хамства –
кабан я или чё, в натуре? – но после нескольких чувствительных укусов за
задницу быстро понял, что если он и кабан, то только в смысле дичи.
После чего начал с визгом улепетывать от Инги.

А та веселилась – дай дорогу! Бедная дикая свинья просто летала по всему
загону, но ее везде настигала оскаленная пасть эрделины. Кончилось тем,
что кабан забил свою задницу в угол и, выставив вверх клыки, жалобно
хрюкал. Все действо от момента старта до позорной сдачи длилось минут
десять. После этого Семеныч позвал собаку. Еще один красивый прыжок над
загородкой – теперь уже наружу, - и Инга стоит перед хозяином. А тот
снял монструозный ошейник, убрал его в рюкзак, надел на псину обычный и
погладил Ингу по голове – а та мигом превратилась в привычное нам
«бревно». А к нам дар речи вернулся очень не скоро.

Потом все было дивно: специальная экскурсия для нас по заповеднику и его
музею, шашлыки с дымком, новые истории… Но это зрелище преображения
старого унылого бревна в настоящего зверя – самое запомнившееся нам из
того дня.