Результатов: 27

1

Чем больше проходит времени после окончания школы, тем понятнее становятся тебе твои учителя. Хорошие и плохие. Хороших все-таки было гораздо больше, да и плохие не такими уж плохими и были. Терпели же они наши издевательства, как могли, но терпели же. (я бы себя тогдашнего чем-нибудь бы убил, честное слово). Зачем было над ними издеваться, я не понимаю. Не понимаю сейчас, когда старше большинства своих тогдашних учителей. Причем некоторых из них старше окончательно, потому что они уже стариться перестали, а у меня, я надеюсь, все впереди. Все персонажи случайны, все совпадения вымышлены. Или, как угодно, наоборот.

- Этот шестой «Б» когда-нибудь доведет меня до цугундера, - вздохнула учитель химии, Ангелина Федоровна, сразу после того, как последний ученик шестого «Б» класса покинул кабинет. Она затолкала под язык таблетку валидола, отметив таким образом завершение наполовину сорванной контрольной работы, взяла классный журнал, любимую стеклопластиковую указку и отправилась в учительскую. Впереди была большая перемена.

Приблизительно за час до этого, в ближнем к мужскому туалету углу рекреационного зала, к Кольке Зинину подвалили Илюша Мечников и Пашка Яблочков.

- Контрольная по химии сейчас… - многозначительно напомнил Пашка, - твоя очередь…
- Может не надо? – в Колькином голосе звучало сомнение, - Ангелина совсем не вредная тетка вроде? И учительница хорошая.
- А Нина по биологии плохая? – задал Пашка совершенно риторический вопрос, - Отличная даже. Но Илюха-то уговор выполнил? Выполнил. Твоя очередь.
- Ладно, - обреченно согласился Зинин, - уговор есть уговор. Но мне это не нравится.
- А на биологии значит нравилось? – сурово спросил Мечников, - иди давай, и чтоб без фокусов.

- Здравствуйте! Садитесь, - Ангелина Федоровна, вошла в класс, положила на стол журнал и указку, и села сама, окинув учеников привычным взглядом, - сегодня у нас контрольная… Чего стоим, Зинин?! Ты без отдельного приглашения не садишься уже, или у тебя вопрос, не требующий отлагательств?

- Не требующий, Ангелина Федоровна, вопрос у меня, - согласился Колька с предположением учителя и сразу затараторил, - вот везде написано, что фугасность этиленгликольдинитрата выше фугасности нитроглицерина, а на самом деле наоборот… Вот если провести эксперимент, то можно доказать.

- Прямо сейчас доказать? – с деланой невозмутимостью спросила Ангелина Федоровна, - или сначала контрольную напишем?

- А чего откладывать-то? – ответил Зинин вопросом на вопрос, - можно и сейчас.

- Так, - Ангелина Федоровна вспомнила, чем закончились наполовину успешные опыты Зинина и Яблочкова по нитрации глицерина. Наполовину. На ту самую уцелевшую половину лаборантской комнаты школьного кабинета химии, ключи от которой она неосмотрительно доверила вполне успевающему по химии Зинину. Вспомнила, несколько раз демонстративно втянула носом воздух и заявила:

- Так, мне кажется, что кабинет недостаточно проветрен после предыдущего урока. Всем выйти из класса и не шуметь в коридоре. Зинин, останешься, поможешь открыть окна. Не шуметь, я сказала! На цыпочках чтоб мне в коридоре молча! Перерыв на десять минут.

Когда Все вышли, Ангелина подошла к обреченно пыхтящему Зинину с вопросом:
- Где?
- Чего «где»?
- Ты мне дурака не строй тут, - Ангелина Федоровна внимательно осмотрела стол, за которым сидел Зинин, - показывай портфель и иди открывай окна, - сам ведь знаешь, что такие эксперименты в школе проводить нельзя. Предлагаю все выдать добровольно.

- Выдать что? – Колька продолжал валять дурака, открывая окно.
- Этиленгликольдинитрат и нитроглицерин, - осмотр портфеля к вящей тревоге учителя результатов не дал, - или ты хочешь сказать, что просто так свой вопрос задал?
- Просто так, - облегченно согласился Колька, - из чисто теоретического интереса.
- Ладно, после уроков поговорим. Прикрой окно и зови всех. – учительница вернулась на свое место, по дороге осматривая ученические столы. На всякий случай. - Контрольная не отменяется. – Заявила рассевшимся ученикам. - Просто времени вам меньше достанется и все вопросы к Зинину, если у кого будут. Всем ясно? Начали.

- Этот шестой «Б» когда-нибудь доведет меня до цугундера, - вздохнула учитель химии, Ангелина Федоровна, сразу после того, как последний ученик шестого «Б» класса покинул кабинет. Она затолкала под язык таблетку валидола, отметив таким образом завершение наполовину сорванной контрольной работы, взяла классный журнал, любимую стеклопластиковую указку и отправилась в учительскую.

- Что случилось, Ангелина Федоровна? – участливо поинтересовалась, преподаватель биологии, Нина Сергеевна, - я слышала вам пришлось прервать урок…
- Слышали уже? – улыбнулась Ангелина, досасывая валидол, - вопрос они мне задали. Как и вам на прошлой неделе. Теоретический, правда.
- Господи, - всплеснула руками Нина Сергеевна, - и вам тоже? Шестой «Б». С ними надо что-то делать.

- Опять змею в школу притащили? - опасливо поинтересовалась учительница литературы, Клавдия Ивановна, - совсем вы их распустили. Строже с ними надо, гораздо строже. Запись в дневник, двойка по предмету и поведению и родители сразу пусть к директору идут поясняться.

- Может все-таки «объясняться», - поправила учитель химии учителя литературы. Историю про змею знала вся школа. Лучший ученик шестого класса «Б» по биологии, Илья Мечников перед самостоятельной работой по отряду безпозвоночных задал Нине Сергеевне вопрос: как отличить гадюку от ужа.
- Какую гадюку? - спросила вполне себе молодая, черноволосая и красивая Нина Сергеевна.
- Обыкновенную, - уточнил Мечников, - вот у вас под столом змея «сидит». Вроде уж, а пятнышек желтых на голове нету.
- Всем влезть на парты, - спокойно, но уже сидя на своем, учительском столе, скомандовала Нина Сергеевна, - сейчас мы посмотрим, кто там ползает. Издалека желтых пятнышек можно и не заметить.

Учитель заглянула под стол. На голове живой и даже шевелящейся змеи не было никаких желтых пятен. Змею со всеми предосторожностями поймали и посадили в аквариум. А в копне черных волос еще молодой, красивой учительницы биологии на следующий день можно было заметить первые седые волосы.

Кому пришло в голову покрасить голову ужу из школьного живого уголка черной тушью, после чего выпустить его в классе, осталось неизвестным. Вполне мог и сам сбежать и выпачкаться где-нибудь под шкафом, как раз перед самостоятельной работой по беспозвоночным.

- Нет, змею мне не приносили. Меня про фугасные свойства этиленгликольдинитрата спросили. Стоит, мол, проводить эксперименты, или можно верить источникам.
- И что в этом страшного? Я в вашей химии ничего не понимаю, я и без нее в жизни нормально обхожусь, - Клавдия Ивановна достала из сумки домашние пирожки, чтоб перекусить.
- Да вы в жизни и без литературы нормально обходитесь, Клавдия Ивановна, я вас с книжкой в руках ни разу не видел, кроме как на уроке - в разговор влез самый молодой из учителей физкультуры, Сашка, - а из этиленгликольдинитрата динамит делают, я правильно помню, Ангелина Федоровна, да?

- Правильно, Саша, - благожелательно согласилась Ангелина Федоровна и по привычке добавила, - садись, пять.
Саша до поступления в институт физкультуры был учеником этой же самой школы и на «садись, пять» ничуть не обиделся. Зато на него обиделась Клавдия Ивановна.

- Наглец! - Заявила она, - я, между прочим, тебя тоже со шведской стенкой в учительской не видела. А вам, Ангелина Федоровна, не надо позволять ученикам вопросы задавать. Это они должны отвечать на наши вопросы, а не на оборот. Вот мне никаких вопросов никто не задает, только я на уроках спрашиваю.

- Ага, спрашиваете, - не успокаивался Сашка, - вот вы нас в девятом классе спрашивали, чем Владимир Ильич Ленин отличается от командира партизанского отряда из Разгрома Фадеева. Никому не знал, а вы сказали, что Владимир Ильич гораздо "здоровее" Иосифа Абрамыча. Оно, конечно, верно...

- Уймитесь, Саша, - в разговор вступил преподаватель физики Петр Васильевич, - так нельзя с женщинами разговаривать. А с шестым «Б» надо точно что-то делать. Они похоже сговорились чертенята. Вас, Нина Сергеевна, Мечников про змею спрашивал? Лучший в классе по биологии. А вас, Ангелина Федоровна, Зинин? Что у него с вашим предметом?
- Пожалуй, он не в классе, он в школе лучший по химии, хотя и в шестом классе пока - задумчиво сказала, Ангелина Федоровна, - думаете, сговорились?

- Других вариантов быть не может, - отрезал физик, - таких совпадений по теории вероятности не бывает. Это нам Анна Федоровна как учитель математики подтвердит.

- Не подтвержу, - Анна Федоровна отвлеклась от рассматривания памятника Ленину за окном, - теория вероятности говорит нам, что случится может всякое, но с разной долей вероятности. Однако, вы скорее всего правы. У кого следующая контрольная в шестом «Б». У вас, Петр Васильевич? Вот и проверите ваше предположение. Будьте готовы к вопросам. Кто там у них физику лучше всех знает?

- Яблочков! – учитель физики задумался на секунду, - или Попов. Трудно сказать. Они оба неплохо знают предмет. Но ничего – кто предупрежден, тот вооружен. Контрольную мы им сорвать не позволим.

Через три дня в кабинете физики сидевший на второй парте Яблочков поднял руку.
- Я вас слушаю, Павел, - сказал Петр Васильевич, понимающе улыбаясь, - задавайте свой вопрос.
- Можно выйти?
- Выйти? – Удивленно переспросил физик, - ну выйди, только быстро, а то не успеешь решить задачи. Скидок не будет.

Яблочков вышел, учитель облегченно вздохнул и заметил еще одну поднятую руку.
- Что случилось, Александр? Тоже выйти? Вы с Павлом перепили столовского компота перед контрольной?
- Нет, Петр Васильевич, - поднялся Саша Попов со своей третье парты, - у меня есть пара вопросов по расчету критической массы урана 238. Вот смотрите…
Он подал учителю листок, где корявым, ученическим почерком было выведено несколько строк.

- Нет, уран им точно не достать, а критическую массу четные изотопы вообще не образовывают, - подумал предупрежденный и вооруженный учитель физики, пытаясь разобрать каракули и найти ошибку - а значит вопрос чисто теоретический. И интересный. Ну и пусть, что мы по программе до этого не дошли. Будущее за ядерной физикой, а им интересно. Это хорошо. Надо объяснить.

- Ну что же, - все еще вчитываясь в листок, учитель подошел к доске, взялся было за мел, почесал испачканной рукой нос, опять взялся за мел и вывел на доске какую-то букву, - контрольную можно немного и отложить… Необходимым условием для осуществления цепной реакции является наличие достаточно большого количества делящегося вещества, например, урана 235…
Контрольную они писали на следующем уроке физики.

2

ЗЯМА

Если бы эту странную историю о вампирах и хасидах, о колдунах и книгах, о деньгах и налогах я услышал от кого-нибудь другого, я бы не поверил ни одному слову. Но рассказчиком в данном случае был Зяма Цванг, а он придумывать не умеет. Я вообще долго считал, что Б-г наградил его единственным талантом - делать деньги. И в придачу дал святую веру, что наличие этого дара компенсирует отсутствие каких-либо других.

Зяму я знаю, можно сказать, всю жизнь, так как родились мы в одном дворе, правда, в разных подъездах, и я – на четыре года позже. Наша семья жила на последнем пятом этаже, где вечно текла крыша, а родители Зямы - на престижном втором. Были они позажиточнее ИТРовской публики, которая главным образом населяла наш двор, но не настолько, чтобы на них писали доносы. Когда заходила речь о Цванге-старшем, моя мама всегда делала пренебрежительный жест рукой и произносила не очень понятное слово «гешефтмахер». Когда заходила речь о Цванге-младшем, она делала тот же жест и говорила: «оторви и брось». Ей даже в голову не приходило, что всякие там двойки в дневнике и дела с шпаной всего лишь побочные эффекты главной его страсти – зарабатывания денег.

Я, в отличие от мамы, всегда относился к Зяме с уважением: он был старше, и на его примере я познакомился с идеей свободного предпринимательства. Все вокруг работали на государство: родители, родственники, соседи. Некоторые, как я заметил еще в детстве, умели получать больше, чем им платила Советская власть. Например, врачу, который выписывал больничный, мама давала три рубля, а сантехнику из ЖЭКа за починку крана давала рубль и наливала стопку водки. Но ЖЭК и поликлиника от этого не переставали быть государственными. Двенадцатилетний Зяма был единственным, кто работал сам на себя. Когда в магазине за углом вдруг начинала выстраиваться очередь, например, за мукой, Зяма собирал человек десять малышни вроде меня и ставил их в «хвост» с интервалом в несколько человек. Примерно через час к каждому подходила незнакомая тетенька, обращалась по имени, становилась рядом. Через пару минут елейным голосом велела идти домой, а сама оставалась в очереди. На следующий день Зяма каждому покупал честно заработанное мороженое. Себя, конечно, он тоже не обижал. С той далекой поры у меня осталось единственное фото, на котором запечатлены и Зяма, и я. Вы можете увидеть эту фотографию на http://abrp722.livejournal.com/ в моем ЖЖ. Зяма – слева, я - в центре.

Когда наступал очередной месячник по сбору макулатуры, Зяма возглавлял группу младших школьников и вел их в громадное серое здание в нескольких кварталах от нашего двора. Там располагались десятки проектных контор. Он смело заходил во все кабинеты подряд, коротко, но с воодушевлением, рассказывал, как макулатура спасает леса от сплошной вырубки. Призывал внести свой вклад в это благородное дело. Веселые дяденьки и тетеньки охотно бросали в наши мешки ненужные бумаги, а Зяма оперативно выуживал из этого потока конверты с марками. Марки в то время собирали не только дети, но и взрослые. В мире без телевизора они были пусть маленькими, но окошками в мир, где есть другие страны, непохожие люди, экзотические рыбы, цветы и животные. А еще некоторые из марок были очень дорогими, но совершенно незаметными среди дешевых – качество, незаменимое, например, при обыске. Одним словом, на марки был стабильный спрос и хорошие цены. Как Зяма их сбывал я не знаю, как не знаю остальные источники его доходов. Но они несомненно были, так как первый в микрорайоне мотороллер появился именно у Зямы, и он всегда говорил, что заработал на него сам.

На мотороллере Зяма подъезжал к стайке девушек, выбирал самую симпатичную, предлагал ей прокатиться. За такие дела наша местная шпана любого другого просто убила бы. Но не Зяму. И не спрашивайте меня как это и почему. Я никогда не умел выстраивать отношения с шпаной.

Потом Цванги поменяли квартиру. Зяма надолго исчез из виду. От кого-то я слышал, что он фарцует, от кого-то другого – что занимается фотонабором. Ручаться за достоверность этих сведений было трудно, но, по крайней мере, они не были противоречивыми: он точно делал деньги. Однажды мы пересеклись. Поговорили о том о сем. Я попросил достать джинсы. Зяма смерил меня взглядом, назвал совершенно несуразную по моим понятиям сумму. На том и расстались. А снова встретились через много лет на книжном рынке, и, как это ни странно, дело снова не обошлось без макулатуры.

Я был завсегдатаем книжного рынка с тех еще далеких времен, когда он был абсолютно нелегальным и прятался от неусыпного взора милиции то в посадке поблизости от городского парка, то в овраге на далекой окраине. Собирались там ботаники-книголюбы. Неспешно обсуждали книги, ими же менялись, даже давали друг другу почитать. Кое-кто баловался самиздатом. Одним словом, разговоров там было много, а дела мало. Закончилась эта идиллия с появлением «макулатурных» книг, которые продавались в обмен на 20 килограммов старой бумаги. Конечно, можно сколько угодно смеяться над тем, что темный народ сдавал полное собрание сочинений Фейхтвангера, чтобы купить «Гойю» того же автора, но суть дела от этого не меняется. А суть была в том, что впервые за несчетное число лет были изданы не опостылевшие Шолохов и Полевой, а Дюма и Сабатини, которых открываешь и не закрываешь, пока не дочитаешь до конца. Масла в огонь подлили миллионные тиражи. Они сделали макулатурные книги такими же популярными, как телевидение – эстрадных певцов. Ну, и цены на эти книги - соответствующими. Вслед за макулатурными книгами на базаре однажды появился Зяма.

Походил, повертел книги, к некоторым приценился. Заметил меня, увидел томик «Библиотеки Поэта», который я принес для обмена, посмотел на меня, как на ребенка с отставанием в развитии, и немного сочувственно сказал:
- Поц, здесь можно делать деньги, а ты занимаешься какой-то фигней!

В следующий раз Зяма приехал на рынок на собственной белой «Волге». Неспеша залез в багажник, вытащил две упаковки по 10 штук «Королевы Марго», загрузил их в диковиннную по тем временам тележку на колесиках, добрался до поляны, уже заполненной любителями чтения, и начал, как он выразился, «дышать свежим воздухом». К полудню продал последнюю книгу и ушел с тремя моими месячными зарплатами в кармане. С тех пор он повторял эту пранаяму каждое воскресенье.

Такие люди, как Зяма, на языке того времени назывались спекулянтами. Их на базаре хватало. Но таких наглых, как он, не было. Милиция время от времени устраивала облавы на спекулянтов. Тогда весь народ дружно бежал в лес, сшибая на ходу деревья. Зяма не бежал никуда. Цепким взглядом он выделял главного загонщика, подходил к нему, брал под локоток, вел к своей машине, непрерывно шепча что-то на ухо товарищу в погонах. Затем оба усаживались в Зямину «Волгу». Вскоре товарищ в погонах покидал машину с выражением глубокого удовлетворения на лице, а Зяма уезжал домой. И не спрашивайте меня, как это и почему. Я никогда не умел выстраивать отношения с милицией.

Однажды Зяма предложил подвезти меня. Я не отказался. По пути набрался нахальства и спросил, где можно взять столько макулатуры.
- Никогда бы не подумал, что ты такой лох! - удивился он, - Какая макулатура?! У каждой книги есть выходные данные. Там указана типография и ее адрес. Я еду к директору, получаю оптовую цену. Точка! И еще. Этот, как его, которого на базаре все знают? Юра! Ты с ним часто пиздишь за жизнь. Так вот, прими к сведению, этот штымп не дышит свежим воздухом, как мы с тобой. Он – на службе, а служит он в КГБ. Понял?
Я понял.

В конце 80-х советскими евреями овладела массовая охота к перемене мест. Уезжали все вокруг, решили уезжать и мы. Это решение сразу и бесповоротно изменило привычную жизнь. Моими любимыми книгами стали «Искусство программирования» Дональда Кнута ( от Кнута недалеко и до Сохнута) и «Essential English for Foreign Students» Чарльза Эккерсли. На работе я не работал, а осваивал персональный компьютер. Записался на водительские курсы, о которых еще год назад даже не помышлял. По субботам решил праздновать субботу, но как праздновать не знал, а поэтому учил английский. По воскресеньям вместо книжного базара занимался тем же английским с молоденькой университетской преподавательницей Еленой Павловной. Жила Елена Павловна на пятом этаже без лифта. Поэтому мы с женой встречались с уходящими учениками, когда шли вверх, и с приходящими, когда шли вниз. Однажды уходящим оказался Зяма. Мы переглянулись, все поняли, разулыбались, похлопали друг друга по плечу. Зяма представил жену – статную эффектную блондинку. Договорились встретиться для обмена информацией в недавно образованном еврейском обществе «Алеф» и встретились.

Наши ответы на вопрос «Когда едем?» почти совпали: Зяма уезжал на четыре месяца раньше нас. Наши ответы на вопрос «Куда прилетаем?» совпали точно: «В Нью-Йорк». На вопрос «Чем собираемся заниматься?» я неуверенно промямлил, что попробую заняться программированием. Зяму, с его слов, ожидало куда более радужное будущее: полгода назад у него в Штатах умер дядя, которого он никогда не видел, и оставил ему в наследство электростанцию в городе Джерси-Сити. «Из Манхеттена, прямо на другой стороне Гудзона», как выразился Зяма.
Я представил себе составы с углем, паровые котлы, турбины, коллектив, которым нужно руководить на английском языке. Сразу подумал, что я бы не потянул. Зяму, судя по всему, подобные мысли даже не посещали. Если честно, я немного позавидовал, но, к счастью, вспышки зависти у меня быстро гаснут.

Тем не менее, размышления на тему, как советский человек будет справляться с ролью хозяина американской компании, настолько захватили меня, что на следующем занятии я поинтересовался у Елены Павловны, что там у Зямы с английским.
- У Зиновия Израилевича? – переспросила Елена Павловна, - Он самый способный студент, которого мне когда-либо приходилось учить. У него прекрасная память. Материал любой сложности он усваивает с первого раза и практически не забывает. У него прекрасный слух, и, как следствие, нет проблем с произношением. Его великолепное чувство языка компенсирует все еще недостаточно большой словарный запас. Я каждый раз напоминаю ему, что нужно больше читать, а он всегда жалуется, что нет времени. Но если бы читал...
Елена Павловна продолжала петь Зяме дифирамбы еще несколько минут, а я снова немного позавидовал, и снова порадовался, что это чувство у меня быстро проходит.

Провожать Зяму на вокзал пришло довольно много людей. Мне показалось, что большинство из них никуда не собиралось. Им было хорошо и дома.
– Не понимаю я Цванга, - говорил гладкий мужчина в пыжиковой шапке, - Если ему так нравятся электростанции, он что здесь купить не мог?
- Ну, не сегодня, но через пару лет вполне, - отчасти соглашался с ним собеседник в такой же шапке, - Ты Данько из обкома комсомола помнишь? Я слышал он продает свою долю в Старобешево. Просит вполне разумные бабки...

Сам я в этот день бился над неразрешимым вопросом: где к приходу гостей купить хоть какое-то спиртное и хоть какую-нибудь закуску. – Да уж, у кого суп не густ, а у кого и жемчуг мелок! – промелькнуло у меня в голове. И вдруг я впервые искренне обрадовался, что скоро покину мою странную родину, где для нормальной жизни нужно уметь выстраивать отношения со шпаной или властью, а для хорошей - и с теми, и с другими.

Следующая встреча с Зямой случилась через долгие девять лет, в которые, наверное, вместилось больше, чем в предыдущие сорок. Теплым мартовским днем в самом лучшем расположении духа я покинул офис моего бухгалтера на Брайтон-Бич в Бруклине. Совершенно неожиданно для себя очутился в русском книжном магазине. Через несколько минут вышел из него с миниатюрным изданием «Евгения Онегина» – заветной мечтой моего прошлого. Вдруг неведомо откуда возникло знакомое лицо и заговорило знакомым голосом:
- Поц, в Америке нужно делать деньги, а ты продолжаешь эту фигню!
Обнялись, соприкоснулись по американскому обычаю щеками.
- Зяма, - предложил я, - давай вместе пообедаем по такому случаю. Я угощаю, а ты выбираешь место. Идет?
Зяма хохотнул, и через несколько минут мы уже заходили в один из русских ресторанов. В зале было пусто, как это всегда бывает на Брайтоне днем. Заняли столик в дальнем углу.
- Слушай, - сказал Зяма, - давай по такому случаю выпьем!
- Давай, - согласился я, - но только немного. Мне еще ехать домой в Нью-Джерси.
- А мне на Лонг-Айленд. Не бзди, проскочим!
Официантка поставила перед нами тонкие рюмки, каких я никогда не видел в местах общественного питания, налила ледяную «Грей Гуз» только что не через край. Сказали «лехаим», чокнулись, выпили, закусили малосольной селедкой с лучком и бородинским хлебом.
– Неплохо, - подумал я, - этот ресторан нужно запомнить.

После недолгого обсуждения погоды и семейных новостей Зяма спросил:
- Чем занимаешься?
- Программирую потихоньку, а ты?
- Так, пара-тройка бизнесов. На оплату счетов вроде хватает...
- Стой, - говорю, - а электростанция?
- Электростанция? - Зяма задумчиво поводил головой, - Могу рассказать, но предупреждаю, что не поверишь. Давай по второй!
И мы выпили по второй.

- До адвокатской конторы, - начал свой рассказ Зяма, - я добрался недели через две после приезда. Вступил в наследство, подписал кучу бумаг. Они мне все время что-то втирали, но я почти ничего не понимал. Нет, с английским, спасибо Елене Павловне, было все в порядке, но они сыпали адвокатской тарабарщиной, а ее и местные не понимают. Из важного усек, что документы придется ждать не менее двух месяцев, что налог на недвижимость съел до хера денег, ну и что остались какие-то слезы наличными.

Прямо из конторы я поехал смотреть на собственную электростанцию. В Манхеттене сел на паром, пересек Гудзон, вылез в Джерси-Сити и пошел пешком по Грин стрит. На пересечении с Бэй мне бросилось в глаза монументальное обветшалое здание с трещинами в мощных кирпичных стенах. В трехэтажных пустых окнах кое-где были видны остатки стекол, на крыше, заросшей деревцами, торчали три жуткого вида черные трубы. Солнце уже село, стало быстро темнеть. Вдруг я увидел, как из трубы вылетел человек, сделал разворот, полетел к Манхеттену. Не прошло и минуты – вылетел другой. В домах вокруг завыли собаки. Я не трусливый, а тут, можно сказать, окаменел. Рот раскрыл, волосы дыбом! Кто-то окликнул меня: - Сэр! Сэр! - Обернулся, смотрю – черный, но одет вроде нормально и не пахнет.
- Hey, man, – говорю ему, - What's up? – и собираюсь слинять побыстрее. Я от таких дел всегда держусь подальше.
- Не будь дураком, – остановливает он меня, - Увидеть вампира - к деньгам. Не спеши, посмотри поближе, будет больше денег, - и протягивает бинокль.
Бинокль оказался таким сильным, что следующего летуна, казалось, можно было тронуть рукой. Это была полуголая девка с ярко-красным ртом, из которого торчали клыки. За ней появился мужик в черном плаще с красными воротником и подкладкой.
- Кто эти вампиры? – спрашиваю я моего нового приятеля, - Типа черти?
- Нет, не черти, - говорит он, - скорее, ожившие покойники. Во время Великой депрессии это здание оказалось заброшенным. Затем его купил за символичесий один доллар какой-то сумасшедший эмигрант из России. И тогда же здесь появились вампиры. День они проводят в подвале, потому что боятся света. Вечером улетают, возвращаются к утру. Видят их редко и немногие, но знает о них вся местная публика, и уж точно те, у кого есть собаки. Из-за того, что собаки на них воют. Так или иначе, считается это место гиблым, по вечерам его обходят. А я – нет! Увидеть такое зрелище, как сегодня, мне удается нечасто, но когда удается, на следующий день обязательно еду в казино...
- Обожди, - перебил я его, - они опасные или нет?
- Ну да, в принципе, опасные: пьют человеческую кровь, обладают сверхъестественными способностями, почти бессмертные... А не в принципе, тусуются в Манхеттене среди богатых и знаменитых, обычные люди вроде нас с тобой их не интересуют. Только под руку им не попадай...

Стало совсем темно. Я решил, что полюбуюсь моей собственностью завтра, и готов был уйти, как вдруг что-то стукнуло мне в голову. Я спросил:
- Слушай, а что было в этом здании перед Великой депрессией?
И услышал в ответ:
- Электростанция железнодорожной компании «Гудзон и Манхеттен».

Окончание следует. Читайте его в завтрашнем выпуске anekdot.ru

3

Настоящие ужасы приходят в нашу жизнь обыденно

Случай мне тут забавный вспомнился. Будучи юными и задорными молодыми специалистами, решили мы с бывшими одногруппниками напиться в хлам. Первая зарплата и все такое. Вот только хотелось общества милых дам, которые по любому дам, а не ломку наркоманскую устраивать буду.

На стареньком втором гольфе, мы исколесили Минск вдоль и поперек. Из трех юношей грустил и печалился только водитель. Я и второй отрок, уже начали килдырить по полной программе, ну а как еще гусару барышень снять. Водитель по этому поводу очень нервничал, грубил и всячески пакостил.

На очередном светофоре с ярко-красным «стоять бояться» я задумчиво закурил. Тренькнул мобильник и я начал беседовать со своим школьным другом. В какой-то момент, нервный водитель решил «пошутить» и своими манипуляциями выбил сигарету у меня из рук, что та, фактически, улетела мне за шиворот. Во всяком случае, я так думал. Я и так не отличался покладистостью характера и не лез за словом в карман, поэтому с жуткими матерными воплями выронил мобильник и принялся искать сигарету.

Нашел. За шиворот она мне таки не попала. Докурил. И едем мы дальше по заснеженному Минску. Под ногами опять тренькнуло, мобильник же епсель! О, опять школьный друг! И каким-то подозрительно вкрадчивым голосом дружище спросил:

- Лёха, все нормально?

Я удивился такому нелепому вопросу. А потом меня затрясло… Самый лучший смех, это смех доводящий человека до обильного выделения слез. Мои спутники, естественно не поняли причины истерики. Хотя вывод напрашивался сам собой. Вот позвонили вы другу/подруге, «Привет, как дела» все такое. Вам мило отвечают «Привет» и тут начинается рев, мат-перемат, вы слышите как падает телефон и идут короткие гудки… Воображение рисует, как минимум нападение маньяка. Еще и не перезванивают.

Хорошо, что в данном случае, весь инцидент у всех участников действа вызвал только взрывной смех. А вообще, курить вредно, даже ради создания информационного повода.

4

КОГО НАДО УБИВАТЬ

- Ваши документы, пожалуйста.
Слегка насторожившись, Паша достал паспорт и вручил мордастому полицейскому. Тот заглянул в него, удовлетворенно хмыкнул и, не возвращая документ, развернулся и пошел, бросив через плечо:
- Пройдемте, Павел Евгеньевич.
- Что?.. В чем дело? - на секунду оторопевший парень в три прыжка догнал блюстителя порядка, - вы меня в чем-то подозреваете?
- Пока нет, - загадочно улыбнулся тот, - пройдемте, вам начальник все объяснит.
Идти пришлось недалеко - свернув за угол дома, полицейский спустился в подвал. С некоторой опаской последовал за ним и Паша.
Они оказались в небольшой комнате, где их уже ждали двое - молодой крепкий парень в военной форме и худощавый мужчина средних лет в гражданском костюме.
- Павел Синькин, - объявил полицейский.
- Та-ак, - гражданский полистал страницы в своей папочке, - Павел Синькин, зарегистрированный на Х-форуме под псевдонимом Одинокий Волк. Четырнадцатого апреля вы написали в теме, посвященной отстрелу бездомных собак, пользователю, зарегистрированному под псевдонимом Сталкер, цитирую: "да тебя самого пристрелить надо". Все верно?
- Н-наверное, - Паше происходящее нравилось все меньше и меньше. Во-первых, он не понимал, что происходит. А во-вторых, полицейский остался у него за спиной, и туда же ужом скользнул военный, - я точно не помню... много всего было...
- Хорошо, - гражданский захлопнул папочку и открыл дверь в смежную комнату, - сюда, пожалуйста.
Паша зашел и обомлел. Перед ним на стуле сидел связанный человек. Человек дергался, глаза бешено вращались, а из-под кляпа доносилось отчаянное мычание.
- Вот это и есть Сталкер, в миру известный как Леонид Стрижиков, - пояснил гражданский, - ну да это неважно. Дима, давай.
Паша дернулся было назад, но уперся в военного. А полицейский тем временем запер дверь на ключ, вернулся и протянул Паше пистолет. Рукоятью вперед. Маленький пистолет с большим глушителем.
- Патрон в стволе, снят с предохранителя, осталось только нажать на спуск, - пояснил он.
- Да вы что?! - взвизгнул Паша, отдергивая руки, - совсем охренели? Что здесь происходит?!!
- Ты говорил, что его надо убить, - процедил гражданский холодно, - так возьми пистолет и убей.
Связанный замычал еще громче и отчаянно замотал головой.
- Вы что? - прохрипел Паша, - вы... вы что? Это же образно... это... ме... метафорически!
- Никаких метафор не было, - отчеканил гражданский, - было прямое утверждение, что надо убить. А теперь пришло время подкрепить слова делом. Убей его! Сейчас же.
Паша услышал за спиной щелчок и обернулся. Это был второй пистолет, его держал военный и он смотрел прямо Паше в лоб.
- Сейчас же, - повторил мужчина.
Стуча зубами, Паша протянул дрожащую руку и взял пистолет полицейского. Повернулся к стулу и начал поднимать оружие. Связанный уже не дергался, а только крупно дрожал.
- Лучше в сердце стреляй, - внезапно подсказал военный, - а то в голову - больно грязно будет.
- Вова, ну что ты, - покачал головой полицейский, - ты посмотри на него - разве он в сердце попадет? Не беспокойся, парень, стреляй в голову - мы потом приберем.
Связанный сделал под собой лужу. Паше нестерпимо захотелось сделать то же самое. Он попытался прицелиться, но рука дрожала так что мушка плясала перед глазами, а палец на спусковом крючке, казалось, превратился в деревянный.
- Ну же, стреляй! - подбодрил полицейский.
- Стреляй, - приказал гражданский.
- Стреляй, - сказал и военный. Он сделал несколько шагов в сторону и теперь стоял сбоку, - стреляй... или - балабол?
На этих словах дуло его пистолета чуть опустилось.
И Паша ухватился за это слово как за соломинку.
- Я... нет! Я - балабол! Да, я балабол! Только не надо! Не надо стрелять!
- Хорошо, - сухо улыбнулся гражданский. Пистолет тут же исчез у Паши из рук, а вместо него появилась папочка с чистым листом бумаги и ручка.
- Пиши: я, Павел Синькин ака Одинокий Волк, чистосердечно признаю, что являюсь балаболом, не отвечающим за свои слова. Число. Подпись. Порядочек.
Военный взял подписанный листок из Пашиных рук и подшил в толстую папку на столе, стоявшем в углу. Полицейский тем временем развязывал Сталкера. Гражданский полистал свою папочку и нахмурился.
- Леонид Викторович, вы свободны... А к вам, Павел Евгеньевич, еще один вопрос. Одиннадцатого апреля пользователь, зарегистрированный под псевдонимом Сухое Дерево, в теме, посвященной запрету абортов, написал вам, цитирую: "таких как ты надо убивать"...
Паша почувствовал, как его хватают сильные руки и тащат к освободившемуся стулу.
- Не на-а-адо! - взвыл он.
- Да не ссы, - подмигнул полицейский, - вряд ли оно... то есть он... или она, не знаю... вряд ли, в общем, сможет тебя пристрелить.
- А-а вдруг сможет?! - проскулил Паша.
- Хм-м, в принципе может так случиться так что и сможет, - задумчиво сказал полицейский, вставляя в рот Паши кляп. Но затем просветлел лицом и хлопнул того по плечу.
- Что ж, тогда будешь - первый нах!
И ободряюще улыбнулся.

5

Недавно был в Берлине. Вечером зашел в бар, не в «Элефант», как Штирлиц, но чем-то похожий. Сижу пью кофе. А у стойки три молодых и очень пьяных немца. Один все время что-то громко вскрикивал и порядком мне надоел.
Я допил кофе, поднялся. Когда проходил мимо стойки, молодой горлопан чуть задержал меня, похлопал по плечу, как бы приглашая участвовать в их веселье. Я усмехнулся и покачал головой. Парень спросил: «Дойч?» («Немец?»). Я ответил: «Найн. Русиш». Парень вдруг притих и чуть ли не вжал голову в плечи. Я удалился. Не скрою, с торжествующей улыбкой: был доволен произведенным эффектом. РУСИШ, ага.

А русский я до самых недр. Образцовый русский. Поскреби меня — найдешь татарина, это с папиной стороны, с маминой есть украинцы — куда без них? — и где-то притаилась загадочная литовская прабабушка. Короче, правильная русская ДНК. Густая и наваристая как борщ.

И весь мой набор хромосом, а в придачу к нему набор луговых вятских трав, соленых рыжиков, березовых веников, маминых колыбельных, трех томов Чехова в зеленой обложке, чукотской красной икры, матерка тети Зины из деревни Брыкино, мятых писем отца, декабрьских звезд из снежного детства, комедий Гайдая, простыней на веревках в люблинском дворе, визгов Хрюши, грустных скрипок Чайковского, голосов из кухонного радио, запаха карболки в поезде «Москва-Липецк», прозрачных настоек Ивана Петровича — весь этот набор сотворил из меня человека такой широты да такой глубины, что заглянуть страшно, как в монастырский колодец.

И нет никакой оригинальности именно во мне, я самый что ни на есть типичный русский. Загадочный, задумчивый и опасный. Созерцатель. Достоевский в «Братьях Карамазовых» писал о таком типичном созерцателе, что «может, вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит все и уйдет в Иерусалим скитаться и спасаться, а может, и село родное вдруг спалит, а может быть, случится и то и другое вместе».

Быть русским — это быть растерзанным. Расхристанным. Распахнутым. Одна нога в Карелии, другая на Камчатке. Одной рукой брать все, что плохо лежит, другой — тут же отдавать первому встречному жулику. Одним глазом на икону дивиться, другим — на новости Первого канала.

И не может русский копаться спокойно в своем огороде или сидеть на кухне в родной хрущобе — нет, он не просто сидит и копается, он при этом окидывает взглядом половину планеты, он так привык. Он мыслит колоссальными пространствами, каждый русский — геополитик. Дай русскому волю, он чесночную грядку сделает от Перми до Парижа.

Какой-нибудь краснорожий фермер в Алабаме не знает точно, где находится Нью-Йорк, а русский знает даже, за сколько наша ракета долетит до Нью-Йорка. Зачем туда ракету посылать? Ну это вопрос второй, несущественный, мы на мелочи не размениваемся.

Теперь нас Сирия беспокоит. Может, у меня кран в ванной течет, но я сперва узнаю, что там в Сирии, а потом, если время останется, краном займусь. Сирия мне важнее родного крана.

Академик Павлов, великий наш физиолог, в 1918 году прочитал лекцию «О русском уме». Приговор был такой: русский ум — поверхностный, не привык наш человек долго что-то мусолить, неинтересно это ему. Впрочем, сам Павлов или современник его Менделеев вроде как опровергал это обвинение собственным опытом, но вообще схвачено верно.

Русскому надо успеть столько вокруг обмыслить, что жизни не хватит. Оттого и пьем много: каждая рюмка вроде как мир делает понятней. Мировые процессы ускоряет. Махнул рюмку — Чемберлена уже нет. Махнул другую — Рейган пролетел. Третью опрокинем — разберемся с Меркель. Не закусывая.

Лет двадцать назад были у меня две подружки-итальянки. Приехали из Миланского университета писать в Москве дипломы — что-то про нашу великую культуру. Постигать они ее начали быстро — через водку. Приезжают, скажем, ко мне в гости и сразу бутылку из сумки достают: «Мы знаем, как у вас принято». Ну и как русский пацан я в грязь лицом не ударял. Наливал по полной, опрокидывал: «Я покажу вам, как мы умеем!». Итальянки повизгивали: «Белиссимо!» — и смотрели на меня восхищенными глазами рафаэлевских Мадонн. Боже, сколько я с ними выпил! И ведь держался, ни разу не упал. Потому что понимал: позади Россия, отступать некуда. Потом еще помог одной диплом написать. Мы, русские, на все руки мастера, особенно с похмелья.

Больше всего русский ценит состояние дремотного сытого покоя. Чтоб холодец на столе, зарплата в срок, Ургант на экране. Если что идет не так, русский сердится. Но недолго. Русский всегда знает: завтра может быть хуже.

Пословицу про суму и тюрьму мог сочинить только наш народ. Моя мама всю жизнь складывала в буфете на кухне банки с тушенкой — «на черный день». Тот день так и не наступил, но ловлю себя на том, что в ближайшей «Пятерочке» уже останавливаюсь около полок с тушенкой. Смотрю на банки задумчиво. Словно хочу спросить их о чем-то, как полоумный чеховский Гаев. Но пока молчу. Пока не покупаю.

При первой возможности русский бежит за границу. Прочь от «свинцовых мерзостей». Тот же Пушкин всю жизнь рвался — не пустили. А Гоголь радовался как ребенок, пересекая границу России. Италию он обожал. Так и писал оттуда Жуковскому: «Она моя! Никто в мире ее не отнимет у меня! Я родился здесь. Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр — все это мне снилось. Я проснулся опять на родине...». А потом, когда русский напьется вина, насмотрится на барокко и наслушается органа, накупит барахла и сыра, просыпается в нем тоска.

Иностранцы с их лживыми улыбочками осточертели, пора тосковать. Тоска смутная, неясная. Не по снегу же и подлецам. А по чему тоскует? Ответа не даст ни Гоголь, ни Набоков, ни Сикорский, ни Тарковский. Русская тоска необъяснима и тревожна как колокольный звон, несущийся над холмами, как песня девушки в случайной электричке, как звук дрели от соседа. На родине тошно, за границей — муторно.

Быть русским — это жить между небом и омутом, между молотом и серпом.

Свою страну всякий русский ругает на чем свет стоит. У власти воры и мерзавцы, растащили все, что можно, верить некому, дороги ужасные, закона нет, будущего нет, сплошь окаянные дни, мертвые души, только в Волгу броситься с утеса! Сам проклинаю, слов не жалею. Но едва при мне иностранец или — хуже того — соотечественник, давно живущий не здесь, начнет про мою страну гадости говорить — тут я зверею как пьяный Есенин. Тут я готов прямо в морду. С размаху.

Это моя страна, и все ее грехи на мне. Если она дурна, значит, я тоже не подарочек. Но будем мучиться вместе. Без страданий — какой же на фиг я русский? А уехать отсюда — куда и зачем? Мне целый мир чужбина. Тут и помру. Гроб мне сделает пьяный мастер Безенчук, а в гроб пусть положат пару банок тушенки. На черный день. Ибо, возможно, «там» будет еще хуже.

© Алексей Беляков

6

Было это теперь уже давно. Возвращался как-то с командировки, вхожу в купе, а там семейство уже расположилось – как раз мое только место свободное осталось. Вошел, расположился, и обратил внимание, что глава семейства как-то внимательно смотрит на меня.
- Ты, случайно, не тот, который…? – спрашивает он меня.
Я присмотрелся к нему, и тоже спрашиваю его:
- А ты не тот самый, что…?
Оказывается, мы старые знакомые. Много лет не виделись. В бытность нашу студентами он открыл одну из первых кафешек в студенческой общаге у нас в городе, а я иногда организовывал там мероприятия по праздникам, дням рождения и пр. и т. д. Как водится, разговорились - есть о чем поговорить. У него теперь бизнес в Москве, семья - все как положено. Занимается кожей. Ну и я, так сказать, у нас в городе не последний человек. И вот за рюмкой чая он рассказал об одной поездке в гости к своему партнеру по бизнесу в Италию.
Поехали они туда с сотоварищами по бизнесу - втроем. В качестве подарка взяли с собой по бутылочке беленькой и кое-что из сувениров. Гостеприимные хозяева предложили им организовать какое-нибудь русское национальное блюдо. Не знаю почему, но мужикам ничего не пришло в голову иное, нежели картошка с лучком и селедкой. И, если с селедкой проблем не было, то найти картошку в том виде, к которому привыкли мы, оказалось сложнее. Везде она у них была в виде полуфабриката в вакуумной упаковке. Но им все же повезло: на рынке нашли, где-то совсем в далеком углу, продавала картошку пожилая женщина…
Необходимые ингредиенты нашлись. Потрачено немного времени на готовку и, как говорится, просим милости к столу. Наши сограждане достали нашей русской и (вот запасливые!) граненые стаканы. Итальянцы, видя ту тару, засуетились, дескать, к чему такие сложности: сейчас из бутылок содержимое перельем в графинчик, а из него уж будем разливать по… Наши глянули на то, во что предлагают хозяева разливать – наперстки, да и только. Итальянцам, похоже, и в голову не пришло, что их гости уже из этого пить сразу будут.
Хозяева тоже выставили на стол что-то свое. Первый тост за хозяев, пошла тема. После второй наши решили поинтересоваться, а как тут при загнивающем капитализме живется пролетариату.
- Да неплохо мы живем, - услышали они в ответ.
Наши соотечественники, будучи патриотами, как умели деликатнее, уточнили о пролетариях.
Тут хозяева, сильно изумившись, приняли тему диспута:
- Какие еще пролетарии? Мы и есть те самые пролетарии!
Они все время в работе. У них двухэтажный особняк, две машины. Еще у них несколько наемных работников. На жизнь хватает, остается еще немного, чтобы отложить на старость. А о тех, кого мы привыкли воспринимать как пролетариат, они, как когда-то бы сказали у нас – зажравшиеся буржуи, высказались иным словом. Оно, дело ясное – подмена понятий…
И вот – вечер в разгаре. Некоторое время спустя к моему знакомому подходит хозяин и сообщает, что одному из его друзей плохо. Они прошли к туалету, знакомый видит одного своего коллегу, что тот сидит на полу в обнимку с белым другом и громко его пугает. Он посмотрел на него так задумчиво и успокоил хозяина:
- Не… Ему сейчас еще хорошо. По-настоящему плохо будет ему завтра утром…
В общем, оставили незабываемые впечатления гостеприимным итальянцам.

7

Один мой хороший знакомый устраивался на работу в какую-то фирму компьютерщиком. Написал резюме, прошел собеседование и попал на первый тур. Собрались человек 30 претендентов от молодых и неопытных, но мечтающих всю жизнь работать в этой прекрасной фирме, до опытных и матерых, прошедших и Ассемблер, и Си с одним плюсом и с двумя плюсами, и PHP с Java. Придирчивая комиссия в лице заместителя директора по развитию, начальника отдела информатизации и двух сисадминов придирчиво рассматривала и расспрашивала претендентов. Кстати, фирма совсем даже не компьютерная, просто очень много всякого разного компьютерного оборудования. Во второй тур вышел мой знакомый, пара молодых и очень смазливых знатоков Андроида и одна неведомо откуда взявшаяся девица. Вот что делает очень короткое резюме, прическа и мини.
- На второй тур обязательно надену колготки, - задумчиво заметил мой знакомый, отец двоих детей-школьников.
Не помогло, взяли девицу и одного из Андроидов. Пришел он ко мне расстроенный, выпили по сто грамм, спрашивает:
- Ну почему не взяли меня, такого крутого профессионала?
Говорю, мол, успокойся, закуси и запомни, что мы в жизни – любители, а вот девица эта – настоящая профессионалка. Как, кстати, и юный Андроид.

8

В комнате живет трое, два третьекура (по именам - для удобства, Пашок и Тимыч) и второкур Леша. Второкур Леша представляет собой растение, произрастающее у компа. Оно там растет, играется в контру, оно там ест и спит... Клинический случай, универ в ауте. Так вот, как-то это чудо поперлось со своими друганами из Контры на чемпионат. И вот, картина:

Ночь. Часа два примерно. В комнате на нижней полке двуярусного мамонта спит Тимыч, неподалеку в койке - Пашок. Вдруг в коридоре (коридор от комнаты отделяется шкаффчиком) раздается неразборчивое шебуршание и какой-то лепет. Через некоторое время Леша появляется в комнате, и что то тихо говорит. Пашок уже спит, а Тимыч потом рассказывал, что фразы Леши состояли примерно из таких: "Со мной все в порядке. Со мной все впорядке. Не обращайте на меня внимания. Просто я НЕМНОГО выпил. Мне хорошо. Мы вииграллллли. СО мной всффе впорядке..."

При этом он ни к кому не обращается, продолжает раздеваться. После этого, продолжая бубнить, он подходит к мамонту и пытается залезть на второй этаж. Выглядит это примерно так:

Леша, уткнувшись лбом в мамонта, что-то говорит, потом пытается подпрыгнуть, но безуспешно. Как рассказывал Тимыч, Леша говорил такое: "Леша, ты сильный. Леша, ты сможешь. Леша, у тебя все получицца. Раз, два, три... ИИИЭЭЭЭХХХХ! (попытка залезть). Леша, постарайся..." И т.д. Примерно с восьмого раза ему удалось это свершить. Продолжая бубнить, Леша начинает укладываться на койке. Улегся. Как вы думаете, что произошло через пять минут? Правильно, он оттуда свалился. Причем когда летел, летел он параллельно земле. И разумеется, приземлился он головой об тумбочку, стоявшую у кровати. При этом штаны у него были спущщены до колен (ну не смог до конца). ОТ грохота все проснулись. Лежа на полу Леша говорил кому-то "Со мной все в порядке..." Потом он встал с начинающим заплывать глазом и снова полез на второй этаж. Все легли. Но поскольку второй раз был таким же успешным, как и первый, то матрас, жестоко используемый в процессе восхождения, подвинулся к краю. После чего послужил причиной второго падения (опять параллельно земле на тумбочку, той же стороной головы) где-то в районе утра. При этом проснулся уже только Тимыч.

Осознав себя на полу, Леша встал, задумчиво оглядел комнату и направился к стене, где стояла его коробка от монитора. Упершись лбом в стену, он начал ....

Далее со слов Пашка:

Утро. Лежу. Вдруг слышу странное журчание. Смотрю за окно - вроде не весна, капели нет. Что такое? Вдруг Тимыч начинает материться: "Леша! ...ть твою ...! Ты что, ..ка делаешь? " Оглядываю комнату. Вижу: Леша ссыт в свою коробку. Ссыт с мечтательной улыбкой на половине лица. Мы с Тимычем вскакиваем и начинаем орать. Леша необращает внимания. Ссыт он минуты две. Потом молча, не обращая ни на кого внимания, залезает на второй этаж и засыпает.

Когда он проснулся и ушел - никто не знал.

На следующую ночь он опять появися поздно. В свете луны его разбитая рожа выглядела несколько зловеще. Пашок и Тимыч тихо лежали под одеялами и смотрели на него. Кто его знает, что у него на уме? Вот возьмет сковородку да от..бошит их? Леша смотрел то на них, то в окно. Но потом он подошел к компу, включил его и сел гамать. И тогда они поняли, что с ним на самом деле,

ВСЕ В ПОРЯДКЕ!

9

Лет 10 назад. Большой «русский» гастроном в Бруклине. Предпраздничный день, тесная и неудобная парковка около магазина плотно забита машинами. С углового места безуспешно пытается выехать видавший виды Mercury Villager. При минимальном опыте и сноровке вырулить там несложно, но водитель, очевидно, не обладает ни тем, ни другим. Он сдает назад, останавливается в полуметре от бока стоящего перпендикулярно RAV4, снова сдает вперед, и так без конца.

Наконец рав отъезжает. Вилладжер нерешительно трогается, но тут же на место рава влетает сверкающая новехонькая BMW X5 и становится слегка наискосок, сделав выезд еще более проблематичным. С пассажирской стороны выходят две женщины и направляются в магазин. Водитель, щуплый парень кавказского вида, остается в машине, открывает окно (слышна громкая восточная музыка) и достает сигарету. Водитель вилладжера, пузатый бородач средних лет, виновато трогает его за плечо:
- Извините, вы не отодвинете машину на минуточку? Никак не могу вырулить.

Смерив взглядом расстояние между машинами, кавказец презрительно цедит:
- Да тут до черта места. Любая баба выедет без проблем. Раз не умеешь водить, сиди жди, пока мои телки закупятся.
- Баба, говоришь? – задумчиво переспрашивает толстяк и оглядывается.

По парковке, помахивая прозрачным магазинным пакетиком с пучком зелени и парой яблок, не спеша идет невысокая девушка в модной приталенной курточке. Мелированные кончики волос позволяют с некоторой долей условности назвать ее блондинкой.

- Девушка, можно вас на секунду? – окликает ее толстяк. – Не хотите покататься на машине?
Блондинка смотрит на него вопросительно.
- Понимаете, мы с товарищем поспорили, сумеет ли женщина выехать из этого места и никого не задеть,– толстяк протягивает ей ключи и кивает на свою машину. – Надеюсь, у вас есть права?
- Да, на днях получила. Ну хорошо, я попробую. Но за последствия не ручаюсь.

Кавказец пытается что-то сказать, но не находит слов. Блондинка со второй попытки заводит вилладжер и резко газует на парковочной передаче. Мотор недовольно ревет.

- Ты совсем обалдел нафиг? - доносится из бэхи. - Да она сейчас обе машины расхреначит к херам!
- Ты же сам сказал, что отсюда любая баба выедет, - хладнокровно напоминает толстяк. – Будь мужчиной, отвечай за свои слова.
- Ну я образно... – растерянно отвечает кавказец.

Вилладжер снова взревыввает. Владелец бэхи порывается выйти и закрыть машину грудью, но толстяк удерживает дверцу, успокаивающе приговаривая:
- Ничего-ничего, страховка оплатит.

Девушка наконец догадывается включить заднюю передачу. Вилладжер прыжком срывается с места. Слышен вой мотора, отчаянный вопль кавказца и визг тормозов. Но ожидаемого звука удара почему-то нет.

Кавказец, который, оказывется, успел зажмуриться в ожидании неминуемой катастрофы, открывает глаза. Вилладжер, замерев ровно в миллиметре от сверкающего крыла бэхи, спокойно стоит на дорожке мордой к выезду. Блондинка делает приглашающий жест толстяку, тот влезает на переднее сиденье, и вилладжер исчезает в голубой дали. Хозяин бэхи медленно обтекает, не веря еще, что все кончилось и угроза миновала. Все действие заняло не больше двух минут, но эмоций ему принесло минимум на сутки.

А теперь, дорогой читатель, позволь представить тебе действующих лиц этой маленькой драмы. В роли кавказца – неизвестный житель Бруклина. В роли толстяка на вилладжере – автор этих строк. В роли блондинки – Алиса, моя тогдашняя жена. За год с чем-то до описываемых событий мы приехали в Нью-Йорк, оба пошли на курсы вождения и вскоре выяснили, что у меня ни малейших способностей к этому делу нет, зато у нее идеальный глазомер и врожденное чувство машины. Хотя, казалось бы, ничто не предвещало. Дефолтным водителем в семье все равно был я (гендерные роли, будь им пусто), но в сложных случаях за руль садилась Алиса.

В тот день, выйдя из магазина, мы сообразили, что забыли яблоки и зелень, и Алиса пошла их докупать, пока я грузил остальные продукты и пытался выехать. Стоит добавить, что она моложе меня на 16 лет, и человеку, увидевшему нас впервые, никак не могло прийти в голову, что мы женаты и вообще как-то связаны. И да, в те (увы, давно прошедшие) времена она понимала меня с полувзгляда и легко подхватила розыгрыш.

10

Командировка была тяжелой. К тому же где-то основательно продуло. Я шел морозным зимним вечером к своему поезду, придерживая рукой разваливающуюся на части голову, мечтая только об одном - поскорее упасть в постель и забыться. Два мужичка плотного телосложения (по виду председатели сельхозкооперативов) в тесном купе вагона жизнерадостно орудовали в пузатых сумках. С любопытством посмотрели на меня. Маленький столик быстро заполнялся пакетами с провизией, разнокалиберными бутылками. Я поздоровался, кинул свою худосочную сумку и вышел в коридор, чтобы не мешать подготовке чужого праздника жизни. Вот наконец верхняя полка и подушка. Глянул на часы, 23.00. Начинаю погружаться в пучину глубокого нездорового сна. Внезапно крепкая волосатая рука схватила за плечо и вытащила обратно на поверхность бытия. С трудом разлепил глаза. - Мужик. С нами по 7 капель? А? - Две блестящие сливы глаз на небритой физиономии весело глядели на меня. - Не, пасиба, ребята, ... в другой раз. - Штунда, что ли? - подстрекательски пробасил второй. - Не штунда, сплю просто уже. В купе жарко, душно, долго ворочуюсь на мятой простыне. Глянул на часы, 23.40. Еле засыпаю, под хихиканье и пьяное бульканье голосов и жидкости снизу. Через полчаса: - Паря, спички есть? Оторвав тяжелую голову от подушки, тупо смотрю на часы. Осоловевший взгляд небритой морды попутчика пытается сфокусироваться на мне. - Не курю я, дядя. Если тебе еще чего надо - спроси сразу. Дядя задумчиво покачался передо мной. - Может, все-таки бабахнем по маленькой? - Нет. Дайте поспать. Мне снились два толстых небритых мужика, которые жарко дыша перегаром, жареной курицей и солеными огурцами лезли ко мне на верхнюю полку с бутылкой водки. Они срывались, падали, цеплялись руками за свитер, пытаясь стянуть вниз. Я очнулся. Второй мужик с всклокоченными волосами стоял возле меня и тряс за свитер. На часах 02.00. - Парнишка, у тебя штаны есть? Я негромко выматерился, сел на полку и протер глаза. - Ты понимаешь, напились пива, дружбана приперло в туалет, он побежал, а там занято, ну он и не выдержал, уссался. - Мужик, ты че, совсем офигел??? - злобно прошипел я. - Поменяйся сам с ним штанами, я-то тут причем ... - Дык, одни штаны на двоих. Мы решили просушить их, чтоб не воняло, высунули в окно, а их ветром вырвало и унесло. Вместе с трусами. Вот. Я посмотрел вниз. На нижней полке, стыдливо накрывшись одеялом и жалобно помаргивая, сидел первый компаньон. - Может, есть хоть какие запасные, мы откупим. А то нам через полчаса выходить, а на дворе мороз... Еле сдерживая приступ головной боли и истерического смеха, порылся в сумке, но ничего подходящего, кроме теннисных шорт, не нашел... Через полчаса поезд остановился на маленькой станции. Сквозь покрытое изморозью окно было видно, как две покачивающиеся фигуры нетвердым, но скорым шагом удалялись в темноту провинциального городишки. Одна из них была в меховой куртке и моих теннисных шортах...

11

Иду пешком мимо здания районной администрации. Из окна первого этажа идет заметный дымок. В попутном со мной направлении идут два мужичка.
- Администрация горит что ли? - задумчиво говорит один из них.
- И дым отечества нам сладок и приятен! - хитро прищуриваясь, отвечает второй.

12

Капитана Бабкина (прошу прощения уже майора) не любил никто. Коллеги по военной кафедре за то, что, по слухам, карьерой своей был он обязан то ли первому, то ли второму секретарю обкома партии, выходцу из той же глухой деревни, что и родня майора. Студенты не переносили его мелочного придирчивого занудства, и какой-то паталогической безграмотности, от которой временами даже дух захватывало. Всё, за что он ни брался, блестяще доводилось до полнейшего абсурда, и даже если вначале воспринималось со смехом, затем действовало, как выматывающая зубная боль.
Это был первый день после зимней сессии. До 23 февраля, главного праздника кафедры, оставалось около недели. Минут через двадцать после начала первой пары в аудиторию зашёл кто-то из старших офицеров и предложил сделку, добровольцы, готовые внести посильный, но высокопрофессиональный вклад в дело подготовки к празднику, получают освобождение от занятий на сегодня и ближайшие две недели. Цена не малая, учитывая, что «война» хоть и была раз в неделю, но состояла из четырёх пар плюс пятая пара «самоподготовка». Конкурс прошли не многие, мы с приятелем, вызвавшиеся подготовить наглядную агитацию в виде кумачовой растяжки «НАДЁЖНО ЗАЩИТИМ ЗАВОЕВАНИЯ СОЦИАЛИЗМА» и Майк, в миру Миша Майков (если читаешь – привет!!). Ему досталась побелка потолка на площадке между лестничными пролётами, там кто-то оставил открытым на ночь окно этажом выше, и вода, пройдя сквозь перекрытия, отметилась грязными пятнами.
Оставшиеся, вынужденные штудировать устройство штатива артиллеристской буссоли (она же тренога), люто нам завидовали. И никто не принял в расчёт одной детали. Дежурным по кафедре в этот день был майор Бабкин. Надо сказать, что для всех офицеров дежурство было чем-то сродни наказанию. И правда, кому охота приходить первым, проверять сохранность пломб, на утреннем разводе докладывать начальнику о численности, чморить опоздавших, уходить последним, проверяя свет и воду на всех этажах. Бабкину при новых погонах эта роль досталась впервые. До этого он был единственным капитаном среди полковников, подполковников и майоров. Он очень хотел оправдать оказанное доверие и, похоже, был счастлив проявить воинскую смекалку, расторопность и доблесть.
По такому случаю майор загодя постригся, поэтому головной убор казался великоватым и сползал с абсолютно круглой головы на глаза и уши. Шинель, наоборот, сходилась с трудом. За недолгое время после гарнизонной жизни майор приобрёл бёдра шире плеч, по этой причине ремень с кобурой у него был значительно выше талии, а портупея казалась лишним дизайнерским элементом, так как сползти под тяжестью оружия ремню возможности не было. При этом всём, демонстрирующий начальству рвение Бабкин перемещался по вверенному ему объекту с беспокойством хлопотливой курицы.
Когда он в третий или четвёртый раз, с интервалом в 10-15 минут, появился перед нами в тесной каптёрке, где мы пытались на старую деревянную раму натянуть шесть метров напоминавшей марлю красной ткани и, пыжась от собственной значимости, учил, как держать в руках молоток, мы, от греха подальше, просто заперлись изнутри, а снаружи повесили красочно оформленную табличку: «Не мешать! Работают люди». Оставшееся до перерыва время он провел на лестничной площадке с Майком, и пока тот, готовя себе рабочее место, сооружал высокие «козлы» (потолки на кафедре были за пять метров), майор показывал пальцем, как тот должен водить по потолку кистью.
Перерыв после первой пары тоже ознаменовался новшеством. Полсотни студентов, привычно куривших под козырьком у входа на кафедру, он погнал к «специально оборудованному месту». «Местом» служила открытая всем ветрам площадка у деревянного пожарного щита на стене здания, выглядевшего окаменелостью под бесчисленными слоями покрывавшей его масляной краски. Через некоторое время, дабы не подавать дурной пример, ёжась под мокрым снегом, туда побрели офицеры.
Сразу после перерыва он посопел у нашей запертой изнутри двери, поизучал грозную табличку и, разочаровано вздохнув, пошёл искать себе новое дело. Дело нашлось быстро. На полу широкого коридора командирского, или как его ещё называли «штабного» этажа, где располагалась и наша каптёрка, белели четкие меловые следы. Следы привели к Майку. Побелка уже началась, и часть содержимого ведёрка с мелом, в виде редких капель, покрывала пол. Запрокидывая голову к находящемуся почти на три метра выше Майку, и придерживая фуражку, которая слишком свободно себя чувствовала на коротко стриженом основании, Бабкин закудахтал:-«Вы это того… Ты это чё? Не капай, твою мать!!!»
Тут надо немного про особенности характера Майка. Он был очень немногословный, но весьма жёсткий, если того требовали обстоятельства. По этой причине он был отчислен из университета три года назад из-за конфликта со старшекурсниками в общаге, практиковавшими там дедовщину. Для двоих старшекурсников тогда вызвали «скорую», для Майка милицию. В итоге два года он провёл в армии и восстановился на второй курс уже к нам. По этой причине, я не очень верю, что ведро случайно оказалось на самом краю, и Майк случайно задел его ногой в тот самый момент, когда подпрыгивающий снизу Бабкин требовал, чтобы «не капало».
Поток из опрокинувшегося ведра угодил ему прямо на темечко, превратив майора в вылепленное из тающего пломбира, абсолютно белое изваяние. Секунд десять изваяние не шевелилось и не подавало звуков. Потом, на месте, где должно было быть лицо, чуть ли не с хлопком открылся один глаз, сморгнул, затем второй и оба глаза сморгнули синхронно. Следом, ниже глаз с шумом вышел воздух, и показались три отверстия, две ноздри и рот. Майк, наверху, сидя на корточках, внимательно наблюдал за превращениями.
-«Ты это чего, а?», плаксиво завыл Бабкин. «Ты же меня ё@ твою мать, того,…,облил, а?». Молчание было ему ответом. Развернувшись на каблуках, и водрузив почти чистую фуражку на голову, которую, как и всего его до пят, делая похожим на весеннего снеговика, густым киселём покрывал застывающий мел, он потрусил в кабинет начальника кафедры.
Через какое-то время на площадку к Майку спустился полковник Токмаков, замещающий в этот день начальника, один из немногих офицеров, к которому мы, студенты, относились с уважением. Задумчиво оглядев не добелённый потолок, лужу мела на полу он подошёл к окну, открыл его и достал сигареты. Майк по-прежнему сидел на своём насесте под потолком. Токмаков закурил и, посмотрев на Майка, взглядом предложил сигарету и ему. Майк достал свои, и, расценив предложение сигареты, как разрешение курить, закурил у себя наверху. Через пару минут полковник, опять-таки, взглядом, показал Майку – гаси. Закрыл окно и спросил – «До трёх успеешь закончить?» Майк утвердительно кивнул. «Да. И лужу эту убери до перерыва», - добавил Токмаков уже на ходу.
Говорят, Бабкин ещё долго писал служебные во все инстанции с требованием публичной казни Майка. Но отчислять его второй раз, видимо, сочли моветоном.

13

Я вырос в семье, где классическую музыку любили, скажем так,
теоретически. Вальсы Чайковского по радио еще слушали, но всякие
Стравинские выключались сразу. В школе классическая музыка тоже не
пользовалась популярностью. В восьмом классе, в гостях у одноклассницы
мы решили послушать пластинку «Времена года» Вивальди, но быстро решили,
что целоваться гораздо интереснее. В десятом классе наш учитель физики
со словами, что люди не должны жить в такой серости, за свои деньги
купил всем билеты в филармонию. Половина класса сходили. Мне понравилась
музыка из телепередачи «Очевидное - Невероятное». Про нее в программке
было написано «И. С. Бах – Токатта и фуга ре минор».

Ухаживание за девочкой из семьи питерских интеллигентов сделало
неизбежным походы в филармонию и капеллу. Пользуясь ситуацией,
Мравинский и Темирканов стали теснить Pink Floyd, Space и Аквариум,
которых я любил просто так. На каком-то этапе я задал себе вопрос: если
столько неглупых людей любят классическую музыку, может быть в ней
что-то есть? Кроме начальной фазы ритуала ухаживания?

За ответом я отправился в магазин грампластинок «Мелодия», что был на
Невском рядом с Гостинным. Вместо того, чтобы привычно завернуть в
шумный отдел эстрады, я пошел налево, в коридорчик отдела классики.
Кроме скучающей молоденькой продавщицы там никого не было. На витрине
стояли пластинки. На обложках неизвестные мне пожилые люди размахивали
дирижерскими палочками или задумчиво играли на рояле. Кого из них
покупать было неясно. Побродив вдоль прилавка, я направился к
продавщице. Вздохнув, она оглядела меня и спросила:

- Молодой человек, Вам помочь?

Помощь была необходима, только было непонятно что именно мне нужно.
Прерывая затянувшуюся паузу, я собрался с духом и сказал:

- Знаете, я слышал, что Бах – хороший композитор!

Продавщица тихо хрюкнула и сделала титаническую попытку сохранить
серьезное выражение лица. Я закончил свою мысль:

- Я хочу понять, что мне у него может нравиться.

Продавщица на секунду задумалась и иезуитски ответила мне вопросом:

- А что бы вы хотели послушать? У Баха есть оратории, концерты,
фортепианная и органная музыка.

- Дура, подумал я, - откуда мне знать, что я хочу? Но уверенным тоном
сказал:

- Дайте мне, пожалуйста... разного. На пять рублей.

На пять рублей можно было купить многое – пластинки с классикой стоили
рубль сорок пять копеек. Не помню, что мне досталось в тот раз. Но за
первым походом в магазин последовал второй, третий. Шопен и Григ тоже
оказались хорошимим композиторами. И Малер, и Рахманинов.

В чем суть этой истории? Думаю в том, что надо ухаживать за правильными
девочками:-)

14

Французский футболист Самир Насри по понятным причинам всегда был
источник проблем для русскоязычных футбольных комментаторов. По той же
понятной причине он служил источников всяких забавных эпизодов в теле и
радиорепортажах. Так в одной из телетрансляций матча, которую
обслуживали два комментатора, случился подобный эпизод. Марсель, за
который тогда играл Насри, мощно атаковал ворота соперника. В одной из
атак Самир оказался один на один с вратарем прям по центру ворот и занес
ногу для решающего удара…. Один из комментаторов, не выдержав
напряжения, заорал: «Ну же, ну же! Ну, давай, Насри! Насри!!!!». В этом
момент Самир от души, а вернее со всей дури, лупит по мячу и тот
взмывает метра на три выше ворот… Тишина на стадионе, тишина в
комментаторской кабине. Наконец, после небольшой паузы второй
комментатор задумчиво произнес: «Ну, собственно, что просили его, то он
и сделал…. ».

15

Бородатый анекдот: Русский мужик в лондонском отеле звонит на ресепшен:
- Ту ти ту ту ту!
- Сорри?
- Ту ти ту ту ту!!!!
- Ай донт андерстенд ю.
- Тебе чо, блин, непонятно!? Два чая в двадцать второй номер!!!!

* * *

Сегодня прилетел в Лондон в командировку. Зарегистрировавшись в отеле,
слышу: «Сэр, Ваша комната № 222 находится на втором этаже». А-а-а-а! Мой
восторг был сравним со взрывом эмоций секретарши Министерства Культуры,
которая десять лет ждала, чтобы ее по телефону спросили прачечная ли
это!

В номере я бросил вещи и стал задумчиво смотреть на телефон. С одной
стороны, когда еще такое повториться: чтобы Англия и номер с двойками. И
шанс переплюнуть безвестного фолклерного героя на целый «ту»! С другой
стороны... Впрочем, черт с этой другой стороной! Потирая от волнения
руки, набираю номер рецепшена. В трубке раздается приятный голос портье
(П).

П: Hello! How can I help you? (Здравствуйте, чем я могу Вам помочь?)
Я: Э-э-э... Ту-ти ту ту-ту-ту! ... Пли-и-зз.
П: I’m sorry, could you repeat please? (Извините, не могли бы Вы
повторить?)

Ага! Повторить такую фразу - это мы всегда пожалуйста:-) Учти, сам
попросил!

Я: Тути-ту ту-ту-ту! ... ... Пли-и-зз.
П: I’m so sorry, I don’t understand you. (Извините, но я Вас не
понимаю.)

Еще бы ты меня понял - я ж не просто говорю, у меня душа поет: Ту-ти
ту-ту-ту!!! И еще раз «Ту»!

Я: I want to get two hot teas to my room two twenty two. (Я хочу два
горячих чая в комнату 222)
П: Oh, sure! It will be ready in a few minutes. (Да, конечно! Все
будет готово через несколько минут)

Через некоторое время в дверь постучали и принесли мне два горячих чая.
«Большое спасибо! Нет, мне больше ничего не надо. До свидания!»

Сегодня вечером я глупо, но совершенно искренне счастлив:-) Буду
выписываться из отеля, обязательно скажу, что я ту-ту домой!

16

В цирке Мотя сидит у меня на руках и нервно следит за львами.
— Что, Маня, страшно?
Задумчиво:
— Да, я вот, как раз об этом думаю...
— О чём?
— Мы успеем убежать пока они будут есть первый, второй и третий ряд?

17

Сидит эстонец на лавочке перед домом. Второй эстонец
выходит на балкон и задумчиво смотрит вдаль.
1: - Что этто ты теллаешь?
2: - Окрестности опсираю.
1 (со вздохом): - А мне сапор мешаетт!

18

Сидят три ковбоя вокруг костра, ну и, как водится, хвалятся
друг перед другом.
Первый сказал: "Я - самый крутой ковбой в здешних местах.
Как-то раз из загона вырвался бык, так он задавил шестерых,
прежде чем я ухватил его руками за рога и отвел в загон".
Второй сказал: "Это что. Вот вчера я шел по дороге, и вдруг
из-под камня выползает пятиметровая змея и бросается на меня.
Я схватил ее за голову и так скрутил, что из нее вытек весь яд!"
А третий ковбой молчал, задумчиво помешивая х*ем угли.

20

Встречаются два программера. Один такой грустный.
Второй его спрашивает, что случилось?
Первый:
- Да вот, понимаешь, с работы увольняют -
никак не могу с начальством найти общий язык!
Второй (задумчиво):
- А ты С++ пробовал?

21

Выдается за реальную историю, возможно с бородой.
Два мужика поехали за грибами в Выборском направлении.
Кроме водки, естественно, вообще ничего не брали.
Начали в поезде, где-то вылезли. Темно, холодно...
Они добавили. Пошли куда-то, заблудились. К утру все допили.
Идут, вокруг никого. Вдруг мужик, одет прилично, с палочкой.
Они: "Слышь, мы где?"
- Лапеенранта
- А это что?
- (смотрит, как на идиотов) Суоми (Финляндия)
- ???!!! А ДЕЛАТЬ-ТО НАМ ЧТО?
Тот на них посмотрел задумчиво, и на плохом русском говорит:
- Вы тут не первые такие, вон, видите два здания (две избы
поодаль), первое - наша застава, второе - ваша. Вам нужно
мимо них проползти так, чтобы вас не видели. Потом, на той
стороне, скажете пограничикам, что заблудились. Подержат
немного и отпустят.
Побросали мужики корзинки, хлопнулись на брюхо и по оврагам
и лужам на ту сторону. Проползают мимо одной сторожки, второй,
ползут дальше... Через 5 минут видят нечто похожее на платформу,
приглядываются - и точно платформа. И надпись "Ланская"
(пригород Ст. Петербурга. Километров сто от Финляндии).
Они назад, но мужика, конечно, Митькой звали...

27

В купе ж/д вагона на второй полке едет грузин(Г), а внизу сидят несколько,
э-э-э, чуркестанцев(Ч). Сидят (Ч)-ы и по-своему разговаривают: "Дыр-дыр-дыр." А
(Г) хочет уснуть и не может. Тогда он свешивается вниз и говорит: "Эй,
чуркэстанцы, а ну замалчитэ, а нэ то я вас абассу!" (Ч)-ы переглянулись и опять
по-своему: "Дыр-дыр-дыр." (Г): "Паслэдний раз гаварю - замалчите, а нэ то я
вас..." (Ч)-ы снова: "Дыр-дыр-дыр." (Г) взял их и..., совершенно верно, обоссал.
(Ч)-ы с криками: "Вай-вай-вай", -вылетают из купе и через некоторое время
возвращаются с милиционером(М), тоже грузином. (М): "Дакумэнты!" (Г) протягивает
паспорт с вложенным червонцем.(М) листает паспорт, кладет деньги в карман и
говорит: "А болээ убэдитэлный дакумэнт у вас эсть?" (Г) находит какую-то
справку-разрешение на торговлю, сгибает ее попалам и в середину сует 25 рублей.
(М) кладет деньги в карман, долго и задумчиво разглядывает справку и, наконец,
заявляет: "Ну, что я вам магу сказать, чуркэстанцы? У этого чал'эка такой
убэдитэлный дакумэнт! Что он вас и абасрать может."