Анекдоты про звучал
[ Свежие анекдоты ]

Результатов: 105

101

Воздух в федеральном зале суда был пропитан снисходительностью. Шли 1930-е годы. Одна женщина стояла за столом защиты. Она была невысокого роста, безупречно одета и совершенно одна. По другую сторону прохода сидели тяжеловесы Министерства юстиции США. Они выглядели расслабленными. Они шутили друг с другом. Они пришли, чтобы изъять участок земли в Вашингтоне, округ Колумбия, для строительства монумента Правосудию - нового здания Верховного суда. Владельцу земли предложили сущие гроши. Они были уверены, что владелец возьмёт чек и исчезнет. Но владельцем была не корпорация и не банк. Владельцем была женщина, стоявшая у стола: Бернита Шелтон Мэттьюс. И она была не только собственником. Она была адвокатом.

Бернита прожила всю жизнь, слыша, что находится "не в той комнате". Она родилась в Миссисипи, где магнолии были прекрасны, а гендерные роли - железными. Её отец, судебный клерк, рано заметил её острый ум. Он позволял ей читать юридические книги в своём кабинете. Обсуждал с ней дела. Но когда она сказала, что хочет стать юристом, он рассмеялся.
"Бернита, - сказал он, направляя её в гостиную, - научись играть на пианино. Этим и должны заниматься дамы". И она научилась. Она стала музыкантом концертного уровня. Она уехала в Европу. Исполняла классику. Но музыки оказалось недостаточно. Закон по-прежнему звучал в её голове - мелодией, которую невозможно заглушить. Она вернулась в США, переехала в Вашингтон и устроилась работать в Управление по делам ветеранов, чтобы оплачивать вечернюю юридическую школу.

Она почти не спала. Училась в трамваях. Училась в обеденные перерывы. И сдала экзамен на адвоката. А затем усвоила самый тяжёлый урок. Когда в Управлении узнали, что их секретарь стала юристом, её не повысили. Её уволили. Ей сказали, что женщина с юридическим образованием будет "слишком разрушительной" для машинописного отдела.

Бернита не вернулась к пианино. Она вышла на тротуар. Она вступила в Национальную женскую партию. Она стала "Молчаливым стражем". День за днём она стояла у Белого дома с плакатом, требующим избирательного права. Она не кричала. Она не устраивала беспорядков. Она просто стояла - живое обвинение лицемерию американской демократии. В неё плевали. Над ней насмехались. Но, стоя на холоде, она делала и другое. Она запоминала лица врагов. Она стала юридическим мозгом движения.
Ей был нужен не только голос на выборах - она хотела разрушить весь правовой фундамент сексизма. Она пошла в библиотеки и откопала каждый древний, пыльный закон, превращавший женщин в собственность. Она нашла законы, запрещавшие женщинам быть присяжными. Законы, лишавшие их права на собственное наследство. Она написала "всеобъемлющие законопроекты", чтобы смести их все. Она стала архитектором современной правовой равноправности. И это привело её обратно в тот зал суда в 1930-х годах.

Правительство хотело её юридическую контору. Оно хотело снести штаб-квартиру Национальной женской партии, чтобы построить Верховный суд. Совершенная ирония. Государство использовало право экспроприации (Eminent Domain), чтобы заставить замолчать женщин, боровшихся за свои права. Бернита предстала перед присяжными. Юристы Министерства юстиции пытались её запугать. Они засыпали её сложными терминами. Пытались утопить в бумагах. Но она знала земельное право лучше них. Она прочла те законы, которые они лишь пролистали. Она допрашивала государственных оценщиков с точностью пианиста, берущего верхнее "до". Она разбирала их оценку кирпич за кирпичом. Она доказала, что правительство пыталось её обмануть. Присяжные смотрели, ошеломлённые. Они видели, как "маленькая леди" разрывает федеральное правительство на части. Присяжные присудили ей крупнейшую компенсацию за изъятие собственности в истории США. Она взяла эти деньги - огромное состояние - и использовала их, чтобы обеспечить будущее Национальной женской партии.

Но история не закончилась чеком. В 1949 году у президента Гарри Трумэна появилась вакансия в федеральном суде. Ему нужен был жёсткий человек. Тот, кто понимал Конституцию не как теорию, а как поле боя. И он выдвинул Берниту Шелтон Мэттьюс.
Сенат ворчал. Ассоциация юристов ахнула. "Женщина-судья?" - шептали они. - "А если она станет слишком эмоциональной?"
Бернита заняла судейское кресло. Она стала судьёй Окружного суда США по округу Колумбия. В течение следующих тридцати лет мужчины, которые отказывались нанимать её, увольняли её и пытались отобрать её землю, входили в её зал суда. Им приходилось вставать. Им приходилось склонять голову. И говорить: "Да, Ваша честь". Она вела процессы о государственной измене и громкие дела профсоюзов. Она была хладнокровной, справедливой и пугающе умной. Она доказала, что закон не принадлежит мужчинам. Он принадлежит каждому, кто достаточно смел, чтобы его прочитать.

Здание Верховного суда стоит сегодня на земле, которая когда-то принадлежала ей. Но сама система правосудия стоит на земле, которую она проломила.

102

Одно из самых недооцененных условий прогресса — стандартизация. В Европе 1789 года существовало более двухсот пятидесяти ТЫСЯЧ различных единиц измерения — каждая провинция, каждый город, иногда каждый цех имели свои локтя, фунты, бушели. «Парижский локоть» был не равен «лионскому», а «нормандская сотня» означала 120, потому что там считали дюжинами. Меры были привязаны к конкретным практикам — «акр» означал площадь, которую один человек может вспахать за день и потому в горах он был меньше, чем в долине.

В 1791 году французское Учредительное собрание поручило Академии наук создать универсальную систему мер. Принцип выбрали красивый: метр должен составлять одну десятимиллионную часть четверти земного меридиана. Тогда два астронома — Жан-Батист Деламбр и Пьер Мешен отправились в семилетнюю экспедицию, чтобы триангуляцией измерить дугу меридиана от Дюнкерка до Барселоны. Это было время террора, войны с Испанией и оккупации. Их арестовывали как шпионов, ставили под подозрение в революционных трибуналах, обвиняли в роялизме (поскольку они работали с дореволюционными астрономическими таблицами). Деламбр завершил северную часть, Мешен застрял на юге — и в Каталонии обнаружил в собственных измерениях ошибку, которую он скрыл от коллег. В результате платиновый эталон метра получился немного длиннее десятимиллионной части меридиана. Метр распространялся по миру медленно: Франция — 1799, Нидерланды — 1820, Германия — 1872, Россия — 1899, США так до сих пор полностью не перешли на метрическую систему. Это приводило ко множеству ошибок и аварий.

До 1841 года каждый английский механический завод нарезал болты со своим шагом и углом профиля. Это означало, что если у вас сломался болт на станке Манчестера, заменить его в Шеффилде было невозможно. Инженер Джозеф Уитворт обошел главные британские заводы, измерил болты, усреднил параметры и в 1841 году предложил единый стандарт. Это первый в истории успешный промышленный стандарт международного уровня — британская резьба распространилась по всей империи и за ее пределы, а потом конкурировала с американской резьбой и метрической ISO. Именно отсюда начинается взаимозаменяемость деталей, без которой немыслимо массовое производство.

В Британии 1830-х годов шла настоящая война за стандартную ширину железных дорог. Существовали две разные системы (Стефенсона и Брюнеля) и в местах их пересечения пассажиры были вынуждены пересаживаться, а грузы — перегружаться, что вызывало хаос. Парламентская комиссия приняла закон, обязавший все новые линии строить в стефенсоновской колее. Аналогичная история произошла в США в 1886 году, когда всего за два дня около 13 000 миль южных железных дорог одновременно перешили с пятифутовой колеи на стефенсоновскую, чтобы интегрироваться с северной сетью. Это была крупнейшая инженерная операция XIX века, и о ней почти никто не помнит.

В 1778 году французский оружейник Оноре Бланк в присутствии американского посла Томаса Джефферсона продемонстрировал, как из ящика случайно перемешанных частей мушкетов можно собрать рабочее оружие, не подбирая детали. Это произвело на Джефферсона огромное впечатление и он привез эту идею в США и хотя сама система во Франции после Революции заглохла, в Америке ее подхватили государственные арсеналы, на которых была налажена машинная нарезка стандартных частей. Сначала стандартизация распространилась на оружие, потом на швейные машины Зингера, велосипеды, печатные машинки и в итоге автомобили Форда.

Железные дороги были бы невозможны без стандартизации времени. До 1883 года в США каждый город жил по местному солнечному времени, и разница между Бостоном и Нью-Йорком составляла около 12 минут. Для пешехода это не имело значения, для дилижанса — тоже, но для железной дороги это был кошмар: расписание на крупной американской ветке могло включать до сотни локальных времен, и это было одной из главных причин крушений. Уильям Фредерик Аллен, секретарь съезда железнодорожных управляющих, разработал систему четырех часовых поясов и убедил все главные дороги страны принять ее одновременно — в полдень 18 ноября 1883 года американские города перевели свои часы на единое поясное время. Многие города сопротивлялись, но проиграли. Через год в Вашингтоне состоялась Международная меридианная конференция, которая приняла Гринвич за нулевой меридиан и установила систему мировых часовых поясов.

Была длительная война за концертное «ля» — 440 герц. Высота ноты ля первой октавы «плавала» с XVII по XIX век: в Венеции XVII века «концертный тон» (mezzo punto) звучал примерно на современных 460 Гц, в немецких церквях XVIII века тот же ля разных органов гулял от 380 до 480 Гц — то есть разница между двумя «ля» в соседних городах могла быть больше полутора тонов. Бах, переезжая из Лейпцига в Дрезден, переделывал свои кантаты, потому что иначе певцам было невозможно их петь. В XIX веке оркестры повышали строй, потому что более высокий тон дает более яркое и звонкое звучание духовых, а каждый дирижер хотел блистать. Это разрушало голосовые связки певцов, особенно сопрано — Верди в 1884 году яростно протестовал и предлагал зафиксировать «итальянский ля» на 432 Гц, который тогда считался разумным компромиссом. После долгих споров Международная конференция по стандартизации в Лондоне в 1939 году приняла решение: концертный ля = 440 Гц. Интересно, что главным аргументом была не музыка, а радиовещание: BBC и другие национальные вещатели остро нуждались в общей точке для трансляции концертов, и нота-камертон 440 Гц транслировалась в эфире как технический сигнал.

Была война за количество клавиш у фортепианной клавиатуры. Победил стандарт фирмы Стейнвей, утвержденный в 1880 году — 88 клавиш: 52 белые и 36 черных. У клавикордов и клавесинов XVI–XVII веков было 4–4,5 октавы, у молоточкового фортепиано Кристофори (1700-е) — около 4,5, у инструмента, на котором работал Бетховен — 6 (отсюда «лишние» сонаты, не помещающиеся на старых инструментах). Лист и Шопен играли на 7-октавных. Стейнвей добавил еще четверть октавы вверх и три ноты вниз — частично из коммерческих соображений (чтобы инструмент был больше, чем у конкурентов), частично потому, что некоторые композиторы это требовали.

Была война за стандарт MIDI, который спас электронную музыку потому, что в начале 1980-х каждый производитель электронных синтезаторов (Roland, Yamaha, Korg, Sequential Circuits, Oberheim, Moog) использовал собственный закрытый протокол связи между инструментами. В результате студийная электронная музыка уже существовала, но ее нельзя было легко интегрировать — подключить синтезатор Roland к секвенсору Sequential Circuits было невозможно. Производители смогли договориться и протокол MIDI был опубликован полностью бесплатно, без лицензионных отчислений. Без MIDI не было бы ни современной поп-музыки, ни домашней звукозаписи

Была война за стандарт контейнера и «Война токов» — за стандарт электроснабжения (постоянный против переменного), долго шла война за стандарт раскладки клавиатуры. Были войны за размер кредитной карты, водительских прав, пропусков на работу, гостиничных ключей и транспортных карт.

Были и проигранные войны, в которых стандарта достичь не удалось (и уже не удастся). В результате сегодня в мире сосуществует около 15 несовместимых типов розеток.

Из сети

103

Учился я в школе, и вставал в шесть утра по будильнику, чтобы пойти на тренировку. Будильник у меня был круглый, и держался на каких-то уж очень подозрительных ножках, так что нередко спросонья я по-неосторожности придавал ему ускорение, и он начинал катиться по столу, но каждый раз мне удавалось его остановить. Каждый, кроме одного, когда докатившись до края, он шмякнулся оземь и затих навсегда.
Я не отчаялся, и приспособился просыпаться под гимн Советского союза.
В шесть утра радио троекратно проигрывало позывные "Широка страна моя родная", после чего звучал гимн. На ночь радио затихало и спать не мешало.
И вот однажды я проснулся, когда гимн уже звучал.
Привычными движениями я собрался и отправился в путь.
Каждый день мне по дороге попадалиь на глаза одни и те же лица, и город уже начинал свою утреннюю суету.
То утро, однако, выдалось непривычно тихим. Одни и те же лица тоже отчего-то не попадались. Да и небо, которое должно уже было начать светлеть, оставалось тёмным и меняться, похоже, не собиралось. Я прошёл значительное расстояние.
И тут до меня дошло. Я проснулся под гимн, который проигрывался в двенадцать ночи.

104

«Полковнику никто не пишет…»
Когда-то очень давно, ещё в прошлом веке, я снимался в одной телевизионной викторине. Замечательное было время, но здесь не об этом.
Как-то нам, участникам, организаторы рассказали, что решили запустить детский вариант программы, и предлагают привезти на отбор кандидатов, — детей среднего школьного возраста.
Сразу скажу: я-сегодняшний категорически против всех детских конкурсов с выбыванием. Конкурс для детей можно проводить, если в итоге всех наградят, всем скажут, что они умные и красивые, и всем врУчат подарки. А может быть вручАт. А за шоу, где ребёнку перед телекамерами объявляют, что он отстой и никуда не годен, надо сажать в тюрьму.
Но тогда я был молод и весел, и подумал: а почему бы не предложить дочуре в этом поучаствовать? Я-то участвую, а она точно не глупее меня (дальнейшая жизнь подтвердила, что гораздо умнее). Дочь согласилась блеснуть в этой авантюре, и мы поехали.
Отбор был не такой, как у нас. Сразу меня смутило огромное количество мамаш с напудренными девочками в пышных платьях и причёсках. Все эти мамаши знали друг друга, и радостно обменивались: «А, и вы на этот кастинг пришли? А на первом канале были? А на третьем?» В интеллектуальных играх отбор не принято называть кастингом, но ладно, я не об этом.
Участников отбора усадили за столы, раздали листочки, родителей выгнали, и ведущий начал диктовать вопросы. Дети писали на листочках ответы.
Я, конечно, подслушивал, - мне было интересно. Вопросы были все довольно простые, но один меня откровенно удивил. Звучал он буквально так: «Эти четыре слова в названии песни группы БИ-2 совпадают с названием романа Габриеля Гарсия Маркеса». Ни фига себе! Вопрос для пятиклассников!
Когда мы ехали домой, я, конечно, спросил дочуру, что она ответила на этот вопрос. Пожав плечами, она спокойно ответила: «Как что? «Полковнику никто не пишет»
«Ты читала Маркеса?», - ошеломлённо воскликнул я. Посмотрев на меня, как на дебила, дочь сказала: «У БИ-2 не так много песен, а название из четырёх букв всего одно. Про твоего Маркеса я и не слышала!»
Вот ведь как просто. К счастью, проект закончился не начавшись, я даже результатов отбора не видел.
«Полковника никто не ждёт…»

105

Как я сыграл в интеллектуальную игру с банком.
Тут один известный банк с названием из одной буквы предложил мне блеснуть эрудицией: сыграть в игру, где всё решают знания. Ну, почему бы не попробовать, подумал я, хоть где-то в наше время ещё может пригодиться эрудиция!
Надо было выбрать категорию вопросов, я выбрал «Искусство». Вопрос из категории «Искусство» звучал так: «К какой категории относится покемон Пикачу?» И давались на выбор четыре варианта. На этом мои игры с банковским интеллектом и закончились.
Всё, что можно сказать о людях, которые у нас занимаются банковской деятельностью.

123

Партнеры

Реклама