Результатов: 9

1

Вспоминаются годы юности, там какой-нибудь год 1981-ый, пока еще вечно живой Леонид Ильич с Новогодним поздравлением советскому народу, и, как обязательная "неликвидная" нагрузка к праздничному "заказу", в новогодний вечер на первом канале ТВ обязательно собкорр в Штатах, вещающий со скорбью в голосе: "Весело мигают огни рождественской елки. Но невесело трудовому народу в бедном пригороде Вашингтона...".
Смотрю сегодня новости по "Вестям", тридцатилетний собкорр в Штатах, сочувственно покачивая головой, рассказывает: "Сегодня, в день распродаж, Черную Пятницу, в магазинах США ожидаются рекордные цифры покупателей... Но невесело в бедном пригороде Канзас-Сити..."
Интересно, откуда у тридцатилетнего хлопца один в один интонации той поры, когда он пешком под стол ходил?
Блин, просто машина времени какая-то!

2

В 1936 году журнал Literary Digest провел опрос: кто будет следующим президентом США.

Журнал разослал около 10 млн. открыток и получил рекордные 2,3 млн. ответов. За неделю до дня голосования журнал опубликовал свой прогноз: следующего президента США зовут Альфред Ландон (Alfred Landon), он получит 57% голосов избирателей и 370 голосов в Коллегии Выборщиков.

Однако Literary Digest катастрофически ошибся. Выборы выиграл демократ Франклин Рузвельт (Franklin Roosevelt). Он получил почти 61% голосов избирателей и 523 голосов выборщиков — на долю Ландона достались лишь 8 голосов в Коллегии Выборщиков.

Причина ошибки: Literary Digest рассылал анкеты по адресам из телефонных книг и реестров автомобильных номеров. И вместо опроса отражающего мнения всех избирателей - получил мнения только обеспеченной их части.

-----

Вот и с Трампом социологи точно так же протупили.

3

У компании Tesla зафиксированы рекордные убытки. При этом, личное состояние Илона Маска нисколько не увеличилось, не появилось новых яхт или островов и из госбюджета США ему не оказывают помощь... Какой-то он лох, этот Маск.

4

У компании Теslа зафиксированы рекордные убытки. При этом, личное состояние Илона Маска нисколько не увеличилось, не появилось новых яхт или островов и из госбюджета США ему не оказывают помощь... Какой-то он лох, этот Маск.

5

История о настоящих мужчинах и обычных бабах.
Рядом с историческим городком Кохем, на высоте 100 метров на круто обрывающейся скале, возвышается имперский замок Кохем (Reichsburg Cochem), являющейся символом города. Отсюда открывается прекрасный захватывающий вид на крутые речные склоны с виноградниками на прекрасном зеленом берегу долины реки Мозель.
Нет смысла пересказывать тысячелетнюю историю замка – она доступна в интернете во многих вариантах. Для моей истории важно, что замок и город (как и многие другие в этой области) были до основания разрушены уже в начале девятилетней войны за пфальцское наследство, в 1689 году, войсками самого просвещённого европейского монарха, французского короля-«солнце» Людовика XIV.
Возможно замок-крепость лежал бы в руинах по сей день, если бы в 1868 году эти руины не выкупил богатый, но не знатный фабрикант из Берлина Якоб Луи Равенне. Тут предыстория ясна: в 1864 году сорокалетний Луи, став наследником огромного состояния, женился на молоденькой, благородных кровей, Терезе Элизабет (родовая фамилия старательно вымарана из всех хроник). Ну а баба-есть баба, хоть и баронесса. Кому борщ редкий, кому бриллианты мелкие. И «пилила» она мужа, уставшего после работы, как обычная клуша.
Мол, что ты за мужик такой, если у тебя дачи нету? Лох, а не мужик, перед подругами стыдно.
Видать мужик свою супругу очень любил. Факт остается фактом: Луи Ревенне вбухивает огромные средства в реставрацию замка-дворца в модном в Германии XIX века неоготическом стиле. Основные строительные работы были произведены в рекордные 3 года!! У подножия замка был разбит прекрасный сад из деревьев, кустарников и цветов. В 1877 году летняя резиденция семьи Ревенне была представлена публике.
И вот тут становится ясно: не в деньгах счастье, и даже не в их количестве. Пока её мужик разрывался между бизнесом и строительством, Тереза завела шашни с каким-то проходимцем и сбежала от мужа, бросив троих детей.

Далее версии разнятся: романтические истории заканчиваются тем, что Луи очень переживал и хотел вернуть жену, забросил бизнес и умер в печали в 1879 году в курортном чешском городе Мариенбад (современный Марианске-Лазне). (Ведь женщинам так хочется верить, что мужчины страдают, когда они уходят от них.)
Однако злые языки утверждают, что по приказу Луи Равенне наёмники настигли любовников и их тела замурованы где-то в стенах замка. А опасаясь мести родственников жены, Луи бежал на территорию Австро-Венгрии, где и погиб от руки наёмного убийцы.

8

В колхозе - рекордные надои молока. Приезжают туда корреспонденты из местной газеты и спрашивают у директора: - Как у вас это получается? На что директор отвечает: - Коровы - они ведь как люди - слово ласковое любят! Вот захожу я в хлев и говорю: ну что коровки, что вы нам сегодня дадите - молочка или говядинки?

9

Здрасьте. Попробую вкратце рассказать историю моих взаимоотношений с комсомолом. (Комсомол, если кто не знает, Коммунистический Союз Молодёжи, была такая общественно-политическая организация, не столько общественная, сколько политическая, КПСС – не к ночи она будь помянута – в миниатюре.) А отношения эти были простые: он был не нужен мне, а я ему. В школе и в первом институте, откуда меня благополучно выперли, вступления в ряды мне удалось избежать. Только успел в другой институт поступить, как меня в армию загребли. Там и произошло наше более тесное общение.
Старший лейтенант Молотов, ответственный за всё, не имеющее прямого отношения к военной службе, за комсомол в том числе, сколько раз ко мне приставал, вступай, мол. Я отбрехивался, загибал пальцы: «Кто руководит гарнизонной самодеятельностью? Я. Кто редактор стенгазеты? Опять же я. Кто первым получил значок специалиста первого класса? Я. Нету у меня времени на вашу чепуху.» «Ну не будут там тебя загружать, слово даю. Ну надо же.» «Ай, отстань, Миша.»
Вызывает меня капитан Файвыш, командир нашей роты. Суровый и непреклонный был мужчина, весь насквозь армейский, хотя и не дурак, как ни странно. «Ты комсомолец?» - спрашивает. Понятно, Молотов наябедничал, вот же скотина, а я ещё с ним в шахматы играл. «Никак нет.» «Чтоб вступил. Всё ясно?» «Так точно. Разрешите идти?» «Разрешаю.»
Отыскал я скотину-Молотова. «Ладно, подаю заявление. Но ты должен обещать, что выбьешь для меня разрешение учиться в институте заочно.» Хмыкнул он: «Ладно, обещаю.» «Не обманешь?» «Когда это я тебя обманывал?» Посмотрел я ему в глаза. Глаза голубые-голубые, честные-честные.
Не знаю, как других, а меня в стройные ряды ВЛКСМ принимала целая комиссия. Вопросы задавали самые каверзные. Первый как сейчас помню: «Назови столицу нашей Родины.» «Старая Ладога!» «Как – Ладога?!» «Ну конечно, Старая Ладога. – Уверяю. – Киев, он уже потом был. После Рюрика.» Переглянулись они. «Так. Дома какие-нибудь газеты или журналы читал? Может даже выписывал?» «Конечно, а как же.» «Назови.» «Новый мир, Вокруг света, Америка…» («Америку» отцу раз в месяц в запечатанном конверте доставляли.) «Подожди, подожди. А «Правду» и «Комсомольскую правду» читал?» «А что там читать? – удивляюсь. – Как доярка Сидорова намолотила за месяц рекордные тонны чугуна?» Ну и остальное в том же духе. Запарились они со мной, поглядывают не совсем чтобы доброжелательно. «Ладно, отойди в сторонку. Нам тут посовещаться надо.» Стою, слушаю обрывки их шушуканья: «Нельзя такого принимать… Но ведь надо… Но ведь нельзя… Но ведь надо…» Наконец, подзывают меня снова к столу: «Поздравляем. Тебе оказана великая честь, ты принят в ряды Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи. Но учти, принят условно.» До сих пор не знаю, что такое условный комсомолец.
В общем, особых проблем для меня комсомол не создал, он сам по себе, я сам по себе. Разве что членские взносы приходилось платить. В месяц солдат получал, если не ошибаюсь, 3.40. Три рубля сорок копеек. Это на всё, на сигареты, на зубную пасту, на пряники и так далее. А «маленькая» стоила рупь сорок девять. То-есть можно было два раза в месяц купить «маленькую», более почти ничего не оставалось. А что такое два раза по двести пятьдесят граммов для молодого здорового парня? Издевательство, да и только. Так из этих денег ещё и взносы брали. Ладно, мы ведь привычные были, что со всех сторон от наших благ отщипывали. Это же коммунисты, ещё до захвата власти, лозунг придумали: «Грабь награбленное». В этом лозунге главное не «награбленное», но «грабь».
Между прочим, старлей Молотов действительно скотиной оказался. Я у него спросил, скоро ли разрешение на заочную учёбу получу? Он радостно ответствовал, что никогда. Потому что на срочной службе надо службу служить, а не всякие бесполезные интегралы по институтам изучать. Посмотрел я на него, глаза голубые-голубые, наглые-наглые.
Демобилизовался я, наконец. Сменил китель на пиджак, галифе на нормальные брюки, сапоги, соответственно, на туфли. Подыскал работу. Я за свою жизнь много специальностей сменил, параллельно и рабочих мест было много. Но лучшей работы, чем та, у меня, пожалуй, не было. Всё ведь от начальства зависит, а начальницей была милейшая старушка, умная, добрая и всепрощающая. Владислав, мой напарник, как минимум раз в неделю, а обычно и чаще, с утра подходил к ней: «Мария Васильевна, мы с Посторонним ненадолго выйдем, ладушки?» «Ох, ребятки, ребятки… Ну что с вами сделаешь, идите. Вернётесь хоть?» «Та як же ж, Мария Васильевна. Обязательно вернёмся.» И топали мы с Владиком в гостиницу… какое бы название ей придумать, чтобы осталось непонятным, в каком городе я жил? Предположим, «Афганистанская». Славилась «Афганистанская» на весь СССР своим рестораном и, что очень важно, находилась совсем недалеко от нашей работы. Вообще-то закон был: алкоголь продавать с 11 часов, но Владика там хорошо знали, поэтому наливали нам из-под прилавка по 150 коньяку и на закуску давали два пирожка. Я свой съедал полностью, а он ту часть, за которую держал, выбрасывал. Аристократ херов. Кстати, он действительно был потомком графского рода, в истории России весьма знаменитого. Мы с Владькой плотно сдружились: одногодки, демобилизовались одновременно, интересы, жизненные предпочтения одни и те же. И оба те ещё разгильдяи.
Вот как-то смакуем мы свой коньячок, и я, ни с того ни с сего спрашиваю: «Владик, а ты комсомолец?» «Был. В армии заставили. – Вздыхает. – Там, сам знаешь, не увильнёшь.» «Я почти увильнул, - тоже вздыхаю. –А ты официально из рядов выбыл?» «Нет, конечно. Просто перестал себя числить.» «Та же история. – тут меня осенило. - Так давай официально это дело оформим!» «Зачем?» - недоумевает он. «А затем, майн либер фройнд, что во всём должОн быть порядок. Орднунг, орднунг юбер аллес.» «А давай, - загорелся он. – Завтра свой комсомольский билет принесёшь?» «Всенепгхеменнейше, батенька!»
Завтра настало, самое утро. «Мария Васильевна, нам с Посторонним надо выйти. Можно?» «Ребятки, вы совсем обнаглели. Ведь только вчера отпрашивались. И не вернулись, стервецы, хоть обещали.» «Мария Васильевна, ну очень надо. А?» «Ох, разбаловала я вас… Идите уж.» «Спасибо, Мария Васильевна!» «Мария Васильевна, век Вашу доброту не забудем!»
В райкоме комсомола в коридоре народ роился – тьма тьмущая. Мальчики и девочки вполне юного возраста, у одних на личиках восторг, у других трепет. Ещё бы, ещё чуть-чуть, и соприкоснутся они со священным, аж с самим Коммунистическим Союзом Молодёжи, непобедимым и легендарным. В кабинет заходят строго по очереди. Мы с Владькой через эту толпу прошествовали как ледоколы сквозь ледяную шугу. Первого в очереди вежливо подвинули, заходим. В кабинете четыре комсомольских работника: какой-то старый пень, два вьюноша хлыщеватой наружности и девка самого блядского вида. К ней мы, не сговариваясь, и направились. Я мальчонку, который перед ней на стуле сидел и о чём-то с энтузиазмом рассказывал, бережно под мышки взял, поднял, отодвинул в сторону. Комсомольские билеты на стол – шмяк! Девка поднимает густо намазанные тушью зенки:
- Вам что, товарищи?
- Выписывай нас из рядов вашего гнилого комсомола. Или вычёркивай, тебе виднее.
Она, ещё ничего не понимая, наши книжицы пролистнула:
- Товарищи, у вас большая задолженность. Вам надо…
- Подруга, нам ничего не надо, неприхотливые мы. Это тебе надо, поправки в ваши ведомости внести. Адью, подруга. Избегай опасных венерических заболеваний.
Вышли мы. Владик воздуха в лёгкие набрал да как гаркнет: «Всем велено заходить. Быстрее!» Хлынувшие нас чуть не смяли. Я замешкавшихся в спины подтолкнул и дверь подпёр. Изнутри доносятся панические вопли комсомольских деятелей и ребячий гомон. А Владик скамью подтащил, стояла там у стены скамья, какие раньше собой вокзальные интерьеры украшали – большая, коричневая и совершенно неподъёмная. Ею мы дверь и заблокировали.
Вышагали степенно на улицу.
- Ну что? По домам или на работу вернёмся?
- Там решим. Но сперва надо «Афганистанскую» посетить. Отмечать-то ведь будем?
- Ты мудр. Чистой белой завистью завидую твоей мудрости. Сегодня мы перестали быть комсомольцами. Особый это день. Знаменательный.