Анекдоты про застыл
[ Свежие анекдоты ]

Результатов: 113

101

Лет под сорок тому назад в столовой "Рак желудка", что на Погодинке, недалеко от кафедры военной медицины, в тот день было настолько многолюдно, что я решил: вот и наступил, наконец, момент истины.
Час возмездия и справедливости. - Суд !
Вся вредительская поварская клика приговорена к высшей мере наказания через прокручивание в фарш..
Шеф-повар предварительно сварен в бульоне с яйцом, его зам утоплен в компоте "Студенческий", приспешники и челядь умерщвлены комбикормовым жиром и повешены на макаронах.
Публика, собравшаяся на казнь, вооружилась подносами, дабы не допускать пролития слез восторга: слезы могут разъесть линолеум. А он, между прочим, «в шашечку» И понадобятся средства на ремонт.
А средства, кстати, нужны хотя бы для полетов к Марсу.
Тем временем публика выстроилась в очередь и взяла в клещи лобное место.
Мне также показалось, что после свершения правосудия в "Раке желудка", потерпевшие, они же зрители, направятся в "Метастаз" - пельменную-«стекляшку» у метро "Спортивная", дабы свершить правосудие и там.
Но мои ожидания оказались тщетны. Никакого суда над «Раком желудка» не было.
Никаких судебно-следственных метастазов в отношении «Метастаза» также не наблюдалось.
Никакой казнью не пахло тем более.
Зато несло гороховым супом и фрикадельками.
Над нержавеющими владениями кухарско-поварской братии стоял плотный туман, не густо сдобренный сливочными испарениями. Испарения, устав от бесполезного дрейфа по воздуху, падали с небосвода на линолеум «в шашечку», будто стараясь подмазать распластанное знамя невидимых усташей.
Сам кухонный небосвод поддерживала капитель аляповатой гипсовой колонны, мытой в последний раз водами Всемирного Потопа. В центре небосвода лениво, будто мотая срок, отсвечивала электрическая балдоха, вокруг которой, словно карликовые планеты, мириадами носились мухи.
Посреди кухонной живодерни восседал шеф-повар в гигантском архаичном колпаке. Его маслянистые глаза были исполнены цепкого внимания. Он был вооружен исполинской бульонкой, густо поросшей хрящом и лигаментом.
Главный повар неторопливо объедал бульонку, похрустывая сухожилиями и запивая студенческим компотом.
Ноги его стратегически покоились на массивной крышке люка.
Между чанами, лоханями, кастрюлями и корытами суетилась кухонная мелюзга и подсобная сволочь.
Она метала котлеты, разливала борщи и мазала по тарелкам картофельное пюре.
Где-то на задворках едальни в фартуке палача гарцевал мясник, помахивая окровавленным топором.
Подошла моя очередь на кассу.
Хозяйка кассы - буро-кисельная мадам с признаками вялотекущего гипотиреоза, глядела куда-то в сторону капители гипсовой колонны, изгаженной мухами.
- Восемьдесят пять, - огласила она вердикт суда, утомленного раздачей смертных приговоров.
Вердикт обратил меня в скорбь: смета на запланированное после занятий пиво получила торпеду в бок. Образовалась пятикопеечная пробоина. Ремонту она не подлежала.
Я уже раскрыл рот, чтобы сказать "компот не на...", но тут ...
Сперва откуда-то снизу раздался низкий гул. Потом дрогнула крышка люка. Раздался страшный скрежет. Словно сторожевые псы Гекаты принялись точить когти. Крышка стала медленно подниматься.
Из образовавшегося отверстия повалил сизый дым. Пахнуло средневековой инквизицией, прокисшей капустой и лежалым картофелем.
- Жора! - раздался хриплый голос из таинственного подземелья.
- Чего?.. - отозвался шеф-повар, убирая ноги с крышки люка.
- Жора!.. Слышишь! Жора!.. Всё кончается!.. Кончается…. Скоро кончится всё!..
Эхо разносило отчаянный, исполненный муки возглас по всему помещению.
Очередь притихла.
Дурное предчувствие пронзило холодом мою душу, я застыл в оцепенении, пораженный невыносимой тоской.
Кассир-прокурор, воспользовавшись паузой, с ненавистью пробила чек. Мой пивной пятак бесславно сгинул.
Я взял поднос, втянул голову в плечи и обреченно поплелся на поиски свободного столика.
Мне стало чертовски обидно за Отчизну, судьбы которой решаются в секретной шахте под институтской столовой.
"Всё кончается! Скоро кончится всё!", - крик невидимого прорицателя преследовал меня до последней капли компота.
Позже выяснится, что предсказание из мрачных катакомб услышал известный философ Фукуяма и, будучи потрясенным, написал целую книгу «Конец истории и последний человек»
Постепенно пророчество стало вроде бы материализовываться: моя страна сначала распалась, а потом ее, будто бульонку, принялись обгладывать мясоеды с кровавыми бердышами.
Но время шло, а катрен все никак не сбывался полностью.
И в итоге никакого конца истории не случилось.
А я до сих пор не могу понять: это нострадамусы такие мошенники или в подполе у Жоры заканчивались картошка и лук?

102

Я сидел в сортире в доме моей пассии и курил. Вася из Мончегорска или Мойша из города Чикаго сразу представят пыльную дыру с метлой в углу и просцанным синтетическим ковриком под ногами и будут неправы. Фигос под нос! Сортир представлял собой залу под 20 квадратов cо стенами облицованными кремовыми и бежевыми изразцами с рельефами в виде цветущих лотосов. Различные атрибуты ее убранства от корзины для белья до ведерка с ершиком поблескивали хромом. Пассия провела юность в Ливии и поднабралась много чего из мавританского стиля. И вот я с наслаждением пускал кольца дыма в потолок этого филиала Вавилонского храма.
Познакомились мы с ней при довольно странных обстоятельствах. После грандиозного пожара на нашей английской фирме я вернулся в родное гетто и продумывал новое направление для уезда. Перспективным для меня показался Питер, где остался дом моей бабки и я понемногу стал собирать документы выйдя на тамошний архив. Добытый по левому оригинал документа стоил всего сотню евро и я занялся восстановлением прав на свое имущество. Предки мои были не последние в той дореволюционной иерархии и я привлек чье-то внимание. В интернете всплыла незнакомка и обещала действенную помощь в этом тягомотном деле. Мы встретились в городе и место для дальнейших переговоров она назначила почему-то в бане у своей подруги.
И вот летним вечерком я подъехал по адресу и встретившая меня подруга указала на баньку со словами:
-Маша вас уже ждет.
В расслабленном настроении я ступил в предбанник и вместо Маши очутился в компании двух "быков". Мощная комплекция выдавала в них бывших спортсменов.
-Ну что, попаримся!?- провозгласили они, стягивая синхронно потные фуфайки.
-А почему бы и нет?- ответил я и скинул майку.
Чем вызвал у них вздох разочарования. Вместо чахлого ботанического тела они вдруг узрели мой мощный торс и сплетение стальных мышц. Один как-бы в шутку пнул меня кулаком в живот и я рассмеялся, когда он ойкнул наткнувшись на непробиваемый пресс. Потом нахально поржал над тестовидными телами бывших Геркулесов. Поговорили ни о чем, наскоро попарились, как дверь скрипнула и заглянула Маша. Взгляд ее застыл на моей фигуре, она была кажется пьяна:
-Ну ладно, пошли домой.
Ожидаемая экзекуция видимо провалилась и мы побрели с Машей к ее домику. Придя к ней я присел на диван, а Маша извернувшись на паркете неожиданно изобразила прием из карате. Я инстинктивно отбил в сторону рукой ее ногу, когда пятка сверкнула почти перед моим носом. Маша поскользнулась от неожиданности и грохнулась на паркет. Я наклонился над ней, расстегнул молнию и резко стащил с нее джинсы. Под джинсами вместо трусов оказалась белокурая поросль и я надругался над женщиной. Маша задергалась в конвульсиях и отрубилась.
Потом я уложил ее в постель, заметил стоящую на столике зеркальную камеру и сфотографировал ее спящую в разных позах на память, а потом прилег рядом и сладко заснул. Проснулся под утро от легкого холодка. Маша стянула с меня одеяло и наводила фокус камеры на мои причиндалы. Я улыбнулся и помотал хреном из стороны в сторону. Потом схватил ее за горло и прорычал:
-Колись, кто меня заказал?
Маша испугалась и всех сдала. На Питерский домик бабки было много претендентов, место было козырное на Петроградской стороне почти напротив Зимнего и у меня оказались родственницы в Гонконге с выходом на Контору. В конце концов я ее переубедил, а зеркалка предоставленная Конторой осталась на память. Да и я почувствовав бесперспективность своей затеи прекратил архивные поиски. А паузу мы заполнили строительной деятельностью в родном местечке, пока Машу не направили в Германию. Она здорово выросла со мной в умственном плане. Тысячу и одну ночь я читал ей лекции по истории, лингвистике, стилях рококо и ар деко. А потом во время приездов заезжал к ней для снятия стресса. Получая взамен безделушки в виде серебряных монеток с медальками или сервизов Мейсенского фарфора.
И вот в один из таких приездов я сидел в уже упомянутом выше сортире и пялился на цветущие лотосы. Потом мой взгляд привлекла стоящая вблизи от унитаза пыльная пустая бутылка из-под вина. Я взял ее в руку, чтобы рассмотреть получше. Прошлый раз в углу стояло сорок таких полных бутылок, а теперь только одна пустая и ее полная сестра в углу. На верхней этикетке красовались цифры "1964", а на большой нижней герб с орлом и готическая вязь. "Рэйнвайн"-разобрал я.
С этой пустой бутылкой и вышел в гостинную.
-А что это?
-Да окочурился дедок, там где я жила и старуха решила пустить дом на продажу и попросила помочь очистить подвал:
-Собери мол, Маша, бутылки и вынеси на помойку. Вино старое и как-бы никто не отравился.
-Я собрала пару ящиков и отправила попутным микроавтобусом к себе. Какой русский выкинет вино на помойку?
-И как?
-Да вот попиваю уже две недельки, вино вроде неплохое.
На моих глазах показались слезы, Рейнское вино шестидесятых годов должно было стоить по моим понятиям евро 500-600 за бутылку. А сорок бутылок?
-Маша, ты пропила мой новый "Гольф"!!!
-А почему именно твой, Альфонс? И вообще ты мудак и прекрати наконец писать про евреев! Они жалуются.
-Да насрать на твоих евреев, пусть евреи тебя и трахают. Сегодня не рассчитывай на очередную проникновенную беседу.
-Да ладно, не пускай сопли, Альфонс, самую старую я еще не выпила, можешь забрать.
Я ринулся в сортир и извлек из угла бутылку Рейнского за 1953й год.
Дома я посмотрел в инете на сайте винного аукциона похожее вино. Начальная стоимость стояла в 1240 евро. Понятно, что его невозможно бы было продать в нашем городишке. Я сколотил ящичек из ясеневых дощечек, засыпал стружкой и положил туда бутылку, а потом отнес в подвал. Выпить его я психологически не смог. Маша хохотала надо мной.

103

В небольшом уютном ресторане с изысканной кухней в окружении заботливой семьи самоопределяется с выбором еды ребенок лет десяти. У стола предупредительно застыл официант. Папа с мамой, не вмешиваясь в происходящее неторопливо потягивают напитки. Младшая сестра, чувствуя женскую ответственность за старшего остолопа, напряженно сжав губы пристально следит за братцем.
Наконец братец подымает глаза к представителю общепитовского сервиса, тыкает пальцем в меню:
- А можно мне пожалуйста пельмени из щуки? Они вкусные?
Официант ярко и сочно живописует вкус и аромат блюда. Шпингалет задумывается. Официант, чтобы поддержать выбор:
- Ты сказку «По щучьему велению» - читал?
Пацан кивает.
- Ну, вот это пельмени из той щуки.
У парня загораются глаза, он кивает:
- Хочу пельмени из щуки!!!

В ту же секунду он получает от сестренки увесистую оплеуху, на весь ресторан раздается плач и крик:
- Как ты можешь, она же столько полезного еще могла сделать….

104

Ну что, ребятки, не избалованы вы историями из настоящей американской жизни. А тем не менее, я вижу, что вы подозреваете о ее существовании и ею интересуетесь. Да, в Америке есть жизнь. Но она более разнообразна, чем даже хорошая новогодняя елка, где ни одна игрушка не похожа на остальные. Поэтому все рассказы об Америке подобны рассказам слепых мудрецов о слоне.

И я прекрасно понимаю Веничку Ерофеева, который никогда не видел Красную Площадь, хотя и жил в двух шагах от нее.

Никто не знает, как занесло Осю, моего коллегу и друга, из Ленинграда в Северную Дакоту. Совершенно непонятно, как он проскользнул через все сети ОВИРа и оказался один, без родственников, друзей, и знакомых в этом богом забытом местечке.

Я здесь не буду рассказывать и забегать вперед, как Оська, со своим советским образованием инженера широкого профиля и руками, растущими не из жопы, начинал со случайных заказов на прочистку унитазов, и, после ознакомления со всем доступным ассортиментом материалов и инструментов, стал довольно крупным строительным подрядчиком. «Главное — делать все, как для себя, и не жадничать, все дела».

Но история моя не об этом.

Это была не колбасная эмиграция, Ося ехал за демократией, и на колбасу ему было наплевать. Ну так он и получил, что хотел: демократия есть, а колбасы — нет.

Это таки да. Даже в самых больших супермаркетах Америки нет колбасного ассортимента. Есть один-единственный сорт польской колбасы, и все. Других сортов колбасы вы там не найдете. Колбасным аддиктам приходится брести в этнические лавочки.

А о каких русских магазинах может идти речь в Северной Дакоте, где до ближайшего Волмарта полтора часа между снегопадами? Гораздо удобнее слетать на Брайтон Бич к своему лучшему другу Бертрану Кацу и совместить полезное с приятным.

И вот мы в этом легендарном нейборхуд, куда возят всех русскоязычных туристов, где органично сочетаются леопардовые лосины и мини-собольи шубы, а в самом его центре — Интернашинэл Фуд.

Зашли, чтобы взять колбаски на заакусь. Я предоставил ему выбирать, а сам отправился в рыбный отдел.

За это время он умудрился собрать за собой огромную очередь.

Небольшое отступление. Очереди в Америке есть, но они несистемны, стихийны, являются продуктами стохастических обстоятельств, и отношение публики к ним философское. Это не те очереди, к которым мы привыкли в благословенные времена застоя. Эти очереди привносят некоторое оживление в тяжелое однообразное существование американских трудящихся. Участники благостны, обсуждают погоду и пытаются шутить.

Поэтому очередь в колбасном отделе International Food с некоторым любопытством наблюдала Осю, который, не замечая окружающего, пробовал образцы Краковской, Майкопского сервелата из конины, Московской, Советской, Цыганской, Еврейской, Жлобской, любезно предоставляемые продавщицей, которая сама была рекламой Одесской. Есть такой сервис.

Очередь начала проявлять признаки нетерпения, но протестовать против рояля, поставленного на попа и одетого по последней северодакотской моде, в ковбойской шляпе, сапогах со шпорами и с кобурой, из которой торчала полугаллоновая бутылка Мужика С Лопатой, было, по общему мнению, небезопасно.

«Таки шо вам уже наконец отрэзать, мушшина?» - провозгласила продавщица. Близкая очередь: «Да отрежь уже ему что-нибудь». Средняя очередь: «Да ему уже все в младенчестве отрезали!». Дальняя очередь: «Мало отрезали!».

До Оси дошло, что тут не Дакоты. Он оглянулся. Он давно не видел такого множества не совсем доброжелательных людей. Он в ужасе застыл.

Реагировал чисто по наитию и по обстоятельствам: «Отрежьте мне этот советский конец. Два фута плиз».

105

ДА ЗДРАВСТВУЕТ СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ!
Льва Дурова однажды разыграли коллеги по сцене. В одном спектакле Дуров играл предателя-полицая, и обычно после реплики жены: "А что, если вернётся советская власть?" он кричал: "Ну и где она, эта советская власть, где?". И при этом начинал картинно бегать перед женой, заглядывать под стол, в сундук, как бы разыскивая эту советскую власть... И вот на очередном спектакле в очередной раз он выкрикивает: "Ну и где она, эта советская власть?" и заглядывает под стол, потом открывает крышку сундука и видит - там кнопками прикреплен плакат: "Да здравствует советская власть!"
Лев Константинович застыл в онемении, а затем согнулся от истерического смеха...

106

"Испытание Димы Загородских"

1.
Вишера в январе — это когда кажется, будто мир застрял внутри хрустального шара. Снег на ветвях елей лежал ватными подушками, солнце играло в ледяных кристаллах, а воздух звенел, как натянутая струна. Мы с одноклассниками шли на лыжах, смеялись, и я — семнадцатилетний Дима — даже не подозревал, что этот поход останется в памяти навсегда.

2.
На третий день ударил такой мороз, что замёрзли даже мысли. В нашей палатке, рассчитанной на двоих, оказались трое: я, Юля из сборной по гандболу и Надя, которая обычно смотрела на меня, как сквозь оконное стекло.

Девчонки дрожали, как осиновые листья.

— Ты как печка, — прошептала Надя и прижалась спиной.

— Двигайся, греться будем, — буркнула Юля и устроилась с другой стороны.

Я застыл. В голове пульсировало: "Не дышать. Не шевелиться. Боже, пусть они не почувствуют..."

3.
— Тебе удобно? — вдруг спросила Надя и небрежно закинула ногу поверх моих.

Голос у меня пропал. Я только кивнул, боясь, что если открою рот, выдох превратится в панический визг.

Юля, словно следуя какому-то тайному сговору, сделала то же самое.

"Ёлки-палки! Они что, сговорились?! Или им правда просто холодно?! Может, я уже умер, и это рай?"

4.
Девушки уснули почти сразу, их ровное дыхание щекотало шею. Я же лежал, уставившись в тёмный скат палатки, и пытался:
- сосчитать все дырочки в материале (23);
- вспомнить таблицу Менделеева (свинец — Pb, золото — Au);
- молиться, чтобы это не прекращалось.

Мороз скрипел за стенками, а я ощущал себя, как в сауне...

5.
Утром всё было как обычно: каша с тушёнкой, скрип лыж по насту, Надя снова смотрела сквозь меня. Но когда через полгода мы разъехались кто куда, я понял — той ночью случилось чудо.

Не потому, что "что-то было" (ничего не было). А потому, что в ледяной палатке, между двумя девчонками, я впервые ощутил себя не мальчишкой, а... ну, почти мужчиной.

И пусть они помнили только холод, а я — их тёплое дыхание на своей шее.

107

Сижу я на курсах первой помощи. Скучища страшная: инструктор показывает на манекене-женщине, потом на кукле-«ребёнке», как надо действовать при родах. Народ кивает, но видно — все зевают.

Я думаю: надо же как-то разнообразить. Быстро в телефоне нахожу аудио с плачем новорождённого.

И вот, момент истины: инструктор торжественно достаёт куклу-младенца из манекена... и в этот момент из моего смартфона раздаётся громкий детский плач!

Инструктор застыл, глаза как блюдца, явно пытается сообразить: «Неужели кукла реально с функцией?»
Толпа держится из последних сил, а потом у кого-то вырывается ржач. Вся аудитория уже смеётся, кто-то аплодирует, кто-то орёт: «Ну хоть на этих курсах роды наконец удались!»

Инструктор покраснел, махнул рукой и только пробормотал:
— Ну… будем считать, это была максимально реалистичная симуляция.

108

«Подтяжки, гонорары и немые сцены: афоризм от Михалкова»

В середине 1960-х, когда советская литература цвела метафорами, а быт великих писателей оставался загадкой для простых смертных, в московской квартире Сергея Михалкова разыгралась сцена, достойная пера самогО острослова.

Поэт и писатель, чьи строки знала вся страна — от пионеров до партийных деятелей, — сидел за столом, погружённый в работу. Одет он был в рубашку и брюки с подтяжками. Не новыми, блестящими, а теми самыми, бывалыми, с растянутыми резинками, видевшими, кажется, ещё рождение «Дяди Стёпы».

В комнату вошла соседка — женщина, чей взгляд не мог скользнуть мимо столь прозаической детали гардероба великого литератора. —Сергей Владимирович, простите… — начала она, смущённо кашлянув. — Вы же известный человек, гонорары получаете… Неужели не купите себе новые подтяжки?

Михалков не обернулся. Его рука продолжала выводить строки, но голос прозвучал чётко и ясно, будто он декламировал со сцены: —Милая моя, откуда средства? Все мои гонорары уходят на аборты для подруг моих сыновей!

Воздух в комнате застыл. Соседка онемела — её воспитание, советская мораль и просто человеческое участие смешались в одном немом вздохе. Казалось, даже часы на стене перестали тикать, чтобы не нарушить красоту этого момента.

А поэт? Он продолжил работать. Возможно, именно в тот день рождались строки, которые потом печатали в «Правде». Или просто дописывал письмо. Но ясно одно: даже в быту Михалков оставался мастером слова — точного, острого и безжалостно правдивого.

Эта история — не просто анекдот. Это напоминание о том, что гении часто носят потрёпанные подтяжки, а их гонорары порой уходят не на новые костюмы, а на оплату ошибок молодости — своей или чужой. И что иногда одна фраза может сказать о времени и нравах больше, чем целое расследование.

Так что в следующий раз, увидев потрёпанную вещь на человеке искусства, помните: возможно, за ней скрывается не бедность, а новая глава чьей-то бурной жизни. Или просто гениальный ответ, чтобы отвязаться от назойливых советчиков.

109

Ко мне иногда приходят друзья, когда происходит что-то, где нормальных решений нет, а ненормальные придумывать страшно. Вечером
Пётр, профессор литературы зашёл на чай. Дальше от его имени:

Заметил, что студенты с прошлого года умные стали, научились правильно писать, сначала порадовался, а потом вижу, какие-то пластмассовые тексты приносят. Они вроде ровнее и складные, и эмоции правильные, но в них ощущается какая-то железная гладкость. Эта зараза не просто существовала, а медленно инфицировала людей, которые даже думать начинали иначе. Даже не знаю, что хуже - иишная зараза, или феминизм … у мужиков выцарапывают всё что могут, но сами счастливых не похожи, и ради чего?
А потом в кафе девушку встретил. Особенную. Сам удивился, как на меня вообще такая могла запасть. Вокруг неё пространство как будто другое, будто этого расстояния вообще нет, вроде и сижу на метр от нее, а как будто прикасаюсь причем не кожей а чем-то глубже. Разговаривали про пластиковый мир и как ему сопротивляться, а она рассказывала, что машины, наверное не смогут любить и давать тепло, а только имитировать. Такая умная… И нет этих загонов феминистических, что мол мужчина должен непонятно что. Она цену себе знает, но как будто по акции.
И уже несколько месяцев встречаемся. А тут 10 вечера, сильный дождь, ну она предлагает остаться. Всё идёт к этому самому, а тут она говорит:
- Погоди, я должна кое в чем признаться. Ты думаешь, это такая от природы? Нет, я училась.
- У кого?
- У ChatGPT. Это он научил меня, что современный феминизм просто заражает злобой. Сначала думала, что он делает меня сильной. А зачем мне эта сила, если счастья от неё нету, а только защита от тех, кто не нападает. Вот и стала учиться как эту броню можно безопасно снять.

И тут у меня прямо ком в горле застыл. ЧТО? Я не мог перепутать, я сердцем чувствовал это тепло. Но было ли оно естественным? А она говорит, - Ну не волнуйся, если сегодня в шоке, можем и в другой раз, но я не могла это скрывать.

Послушал я эту историю и думаю, в таком деле давать готовые решения нельзя, а только намёком.

Включил обогреватель, ну этот с тремя оранжевыми лампами. И говорю тихо:
- Ну как греет? Чувствуешь разницу? У неё максимум 37 градусов, а у этих ламп - 400, но до сердца не добивают.

110

Когда восторг кончается

Он не думал, что делает что-то плохое. Просто открыл для себя закон контраста. Дорогой подарок для женщины, не привыкшей к такой роскоши, — это не просто вещь. Это взрыв. Радости, неверия, головокружительной благодарности. Он жил этим взрывом — этим ослепительным светом в её глазах.

Но у любого взрыва есть обратная сторона: густая тишина после. Восторг приедался. Новая сумочка становилась просто сумочкой, а поездка на море — просто воспоминанием. И он оставался с просто женщиной. А ему снова хотелось фейерверка. Он уходил — чтобы повторить эксперимент.

С Катей всё началось как обычно. Подарок — вспышка счастья. В голове он почти услышал щелчок таймера: ну, ждём фазу охлаждения, когда восторг выдохнется и снова станет «просто».

Но что-то пошло не так. Катя не тускнела. Блеск от безделушки гас, а вот её внутренний свет — нет. Не ослепительный, а ровный, тихий, почти домашний. Таким с ним ещё не бывало, и от этого внутри чесалось странное, щемящее любопытство. Не тот фейерверк, но почему-то тянуло остаться.

Он уехал в командировку на месяц, а вернулся на десять дней раньше. Без предупреждения.

Дверь скрипнула — и он застыл. Квартира была… разобрана. Не грязная — именно разобранная, как шкаф, вывернутый наизнанку. На полу коробки, стопки альбомов, запах пыли и бумаги. Катя сидела посреди, бледная, с синяками под глазами. Вид у неё был виноватый, будто её поймали за чем-то странным.

— Что случилось? Мы съезжаем?

— Нет… — она сгорбилась. — Я просто не успела закончить.

— Закончить что? Уборку? Так мы можем нанять кого-нибудь!

— Не уборку, — она покачала головой и посмотрела на него с такой ясной усталостью, что у него внутри что-то хрустнуло. — Внутреннюю. Домработница приберёт квартиру, а внутри… только я.

Он опустился на пол напротив. На раскрытой папке — надпись «Институт». Старые конспекты, фотографии. На одной — она, худая, серьёзная, в группе студентов.

— Зачем тебе это?

— Напоминание, — тихо сказала. — Меня тогда бросали, потому что я «слишком серьёзная». Мне нужно было перестать бояться, что ты увидишь во мне ту зануду и уйдёшь.

Она перелистывала дневник.
— Твои подарки… они как стимул. Сначала — взлёт, эйфория. А потом — спад. Ты это чувствуешь.

— Что я чувствую? — нахмурился он.

— Ждёшь, — выдохнула она. — Когда мой восторг иссякнет, чтобы снова подпитать его. Но мой ресурс…

— Какой ещё ресурс? — раздражение щёлкнуло само.

— Ресурс быть яркой! — почти выкрикнула она и сама вздрогнула. — Я не могу вечно сиять, как новогодняя ёлка! Это выматывает! И я видела, как ты смотришь на женщин, когда гирлянды на них гаснут.

Она замолчала, потом хрипло добавила:
— И я подумала… это тупик. Ты — будешь бежать, я — бояться. Мы оба устанем. Что если я попробую иначе? Не вспыхивать, а гореть. Ровно, долго. Чтобы тебе было хорошо просто потому, что я есть, а не потому что я сверкаю. Это ведь лучше, правда?

Он молчал. Горло перехватило. Проще было бы, если бы она закатила истерику — с этим он умел справляться. А вот с её тишиной — нет.

Он сжал кулаки, чувствуя, как рука уже тянется к привычной двери для бегства. Но взгляд зацепился за её пальцы — дрожащие, с ободранными ногтями, сжимавшие старую фотографию. На снимке — та самая серьёзная девушка, которую когда-то кто-то посчитал «скучной». И эта же девушка теперь, уставшая, упрямая, пытается построить новый мир, где его щедрость — не единственная валюта.

Гнев схлынул, осталась только ясность. Вся его жизнь — погоня за фейерверками. А она, оказывается, всё это время в тишине раздувала камин. Не ради яркости — ради тепла.

— Знаешь что, — сказал он, — давай я помогу тебе дособирать этот хлам. А потом просто посидим. Без повода.

Она кивнула. В её глазах, усталых и красных от бессонных ночей, светился не всплеск, а ровное, тёплое сияние — человеческое, настоящее. От которого, к удивлению, захотелось остаться.

111

[B]
Аутотренинг для передовой[/b]

Кабинет отдела информации пах старыми газетами, дешёвым табаком «Ява» и пылью, въевшейся в бархатные портьеры. Михаил, молодой журналист, только что вернувшийся с задания, застыл на пороге, поражённый открывшейся ему картиной.

Его начальник, Борис Сергеевич, сидел в своём кожаном кресле, откинув голову. Глаза его были закрыты, а губы тихо, нараспев, выводили странную мантру:
—Ооуу, как ужасно мы жили!.. Ооуу, как ужасно мы жили!..

— Борис Сергеевич, вы чего? — не удержался Миша.

— Тихо, Миша, не мешай... — не открывая глаз, пробурчал шеф.

— Но всё же? Что это?

Борис Сергеевич наконец посмотрел на него усталыми, немного стеклянными глазами.
—Занимаюсь аутотренингом. Осваиваю новую установку.
—Какую?
—Очернять СССР. Безоговорочно и тотально. Таково распоряжение. Сверху.

Миша только развёл руками. Время было странное — перестройка, 1989 год. Казалось, все прежние ориентиры поплыли, как кляксы на промокашке.

Через несколько дней Борис Сергеевич, сияя, влетел в кабинет с папкой в руках.
—Вот, Миш, гляди! Нашёл в архиве золотую жилу! В семидесятые годы в некоторых детских садах детей укладывали спать на улице осенью! — Он триумфально посмотрел на подчинённого. — Это ли не издевательство над личностью?

— Слышал я про такое, — осторожно сказал Миша. — Это называлось «сон на воздухе». Укладывали их одетыми, в тёплых спальниках, да ещё и одеялом сверху укрывали. Для закаливания. Многие врачи это одобряли.

— Во-о-от! — перебил его Борис Сергеевич, тыча пальцем в документ. — А мы подадим материал с позиции: над детьми глумились! Издевались, проклятые коммунисты! Читатель должен содрогнуться!

В другой раз он принёс чёрно-белую фотографию.
—Или вот, смотри! Дети ходят вокруг лампы кружком, в одних трусах, руки за спиной! Прямо как заключённые по двору тюрьмы гуляют, честное слово! Ууу, проклятые коммуняки, любили они поиздеваться над беззащитными детками!

Миша вздохнул. Он помнил эту процедуру из собственного детства.
—Борис Сергеевич, это же ультрафиолетовая лампа «горное солнце». Они в защитных очках, чтобы витамин D вырабатывался, особенно зимой. В санаториях то же самое делали. Ничего страшного.

— А мы подадим как триллер! — с непоколебимым энтузиазмом заявил шеф. — «Детский сад имени Горького, или Круг ада под кварцевой лампой»! Таково, Мишенька, распоряжение. Сверху.

Прошла неделя. Михаил, готовя очередной «разоблачительный» материал о том, как в школьных столовых вместо ананасов давали компот из сухофруктов с червями, почувствовал, как у него начинает подёргиваться глаз. Он зашёл в кабинет к Борису Сергеевичу, чтобы пожаловаться на творческий кризис.

Шеф сидел в кресле, снова с закрытыми глазами. Но на этот раз он не был один. Рядом, в таком же кресле, сидела Вера Аркадьевна, пожилая корректор, вся погружённая в свой внутренний мир.

И они дуэтом, покачиваясь, тихо и проникновенно выводили свою новую, самую главную рабочую мантру:

— Ооуу, как ужасно мы жили!.. Ооуу, как ужасно мы жили!..

Миша посмотрел на них, на стопки «разоблачительных» статей на столе, на портрет Ленина, заботливо убранный в шкаф, но всё ещё пристально смотревший на них со своей полки. Он молча подошёл к свободному креслу, опустился в него, откинул голову и, закрыв глаза, присоединился к хору.

— Ооуу, как ужасно мы жили!..

Теперь их было трое. Аутотренинг был в самом разгаре. Новая установка успешно внедрялась в массы.

112

Колесо оБОРзения

На «Обозренья» Колесе
Мы собрались на самый верх,
Окрестности рассмотрим все
И журавля (что белый стерх).

А как забрались выше всех,
С чего, скажи на милость,
Из всех НЕМЫСЛИМЫХ помех
Одна таки СЛУЧИЛАСЬ?!

Крутясь, застыл аттракцион,
Статичен стал, набычен,
И стерху (даже птице!) он
Бездвижный – непривычен!

Кабинку ветер раскачал,
Приятного в том мало,
Сосед всё горло прокричал,
Охрип и смолк устало…

Спустили вниз нас, наконец,
С заоблачной вершины,
Механик всё же молодец:
Смог подкрутить пружины!

На колесо впредь ни ногой,
Но в главном всё ж не прав ты,
Решив, я трус… – Нет, я другой,
Мой выбор – в космонавты!

113

Он милый, даже вроде друг,
Но только, вот как будто
Смерть стоит в его глазах.
Не бойся, милая, это твой заслуженный хирург.
Присядь и не держи, родная, его за пах.
Он, поверь, почувствовал всю силу твоих нежных рук.
И дальше будет, будет только хорошо и даже ух!
В углу застыл от ужаса паук.
Закрой глаза.
Ведь не ты, а он уже в слезах.
Хотя тебе, бесспорно, тебе приходится рожать.
Ой, я, кажется, подумал это вслух.
Прости, родная, мне лучше,
Хоть мне неведом, что такое страх,
Но, как можно дальше, за дверью подождать.

123

Партнеры

Реклама